Лиза Джейн Смит 
Тьма наступает

Дневники вампира: Возвращение – 1

Сайт Dark Romance: http://darkromance.ucoz.ru/
OCR: Mist; Spellcheck: Margosha1011
Лиза Джейн Смит «Дневники вампира: Возвращение. Тьма наступает»: АСТ, Астрель; Москва, Санкт-Петербург, 2011
Оригинальное название: Lisa J. Smith «Vampire Diaries:The Return. Nightfall», 2011
ISBN: 978-5-17-076633-8, 978-5-9725-2156-2
Перевод: Е. Кулешова

Моей покойной матери Кэтрин Джейн Смит с любовью 

Пролог

Сте‑фан?
Елена была в отчаянии. Слово, звучавшее в ее сознании, никак не хотело пробиваться наружу.
– Стефан, – ласково сказал он, опершись на локоть, и под его взглядом Елена едва не забыла, что пыталась сказать. Глаза Стефана сияли, как весенние зеленые листья в лучах солнца. – Стефан, – повторил он. – Попробуй еще раз, любимая.
Елена с тоской смотрела на него. Он был так прекрасен, что у нее разрывалось сердце. Бледное лицо с точеными чертами, темные волосы, небрежно упавшие на лоб. О, как хотелось ей облечь в слова накопившиеся чувства! Увы, мешали неповоротливый язык и неподатливое сознание. Она столько всего должна была спросить, столько всего рассказать, но слова не могли вырваться. Они застревали на языке. Передать их телепатически тоже не получалось – выходили только разрозненные картинки.
Впрочем, шел всего седьмой день ее новой жизни.
Стефан рассказал ей вот что: когда она пришла в себя, перед этим вернувшись с Другой Стороны, а перед этим погибнув, а перед этим превратившись в вампира, – она могла ходить, разговаривать и делать все то, что разучилась делать сейчас. Почему так вышло, он не понимал, но, с другой стороны, он еще не видел никого, кто воскрес бы из мертвых. Естественно, кроме вампиров. Но Елена сейчас была кем угодно, но не вампиром.
Еще Стефан с жаром говорил ей, что она поразительно быстро учится, схватывает все на лету. Каждый день новые картинки, новые слова‑образы. В чем‑то такой способ общения был чрезвычайно удобен, но Стефан все равно не сомневался, что когда‑нибудь она опять станет прежней, начнет вести себя как подобает взрослой девушке и перестанет быть взрослой девушкой с разумом младенца. Тут, видимо, заключался какой‑то особый замысел духов. Может, им хотелось, чтобы она взрослела постепенно и успела посмотреть на мир свежим взглядом ребенка.
Елена считала, что со стороны духов это несколько нечестно. А если Стефан тем временем найдет себе другую девушку, которая умеет ходить, разговаривать и даже читать и писать? От этих мыслей ей становилось не по себе.
Поэтому‑то несколько дней назад Стефан, проснувшийся посреди ночи, обнаружил, что кровать пуста. Он нашел Елену в ванной. Она в отчаянии разглядывала газету, силясь разобраться в этих крошечных закорючках – буквах, – которые она когда‑то понимала. На газете были пятнышки – капли ее слез. Она не могла постичь смысла этих значков.
– Ну что ты, любимая? Ты обязательно научишься читать. Зачем торопиться?
Потом он нашел обломки карандаша, который сжали слишком сильно, и ворох бумажных салфеток. Елена пыталась воспроизводить слова. Если она научится читать и писать, как все, то, может быть, Стефан больше не будет спать в кресле? Может быть, он ляжет рядом с ней на большую кровать и обнимет ее? Может быть, тогда  он не пойдет искать себе другую, повзрослее и поумнее. Может быть, тогда  он поймет, что она и так взрослая.
Она видела, как эти ее мысли медленно проникают в разум Стефана. Она заметила, что у него блеснули слезы. Стефана еще в детстве научили: что бы ни случилось, плакать нельзя. Он отвернулся и задышал медленно и глубоко. Елене показалось, что это продолжалось довольно долго.
Потом он взял ее на руки, отнес в свою комнату, уложил на кровать, посмотрел ей в глаза и сказал:
– Елена, скажи, что мне сделать для тебя. Даже если ты потребуешь невозможного, я все равно это сделаю. Клянусь. Ты только скажи.
Но слова, которые она хотела мысленно передать ему, по‑прежнему не могли вырваться наружу. Теперь слезы выступили уже у нее, и Стефан смахнул их кончиками пальцев – осторожно, словно опасался повредить бесценную картину неосторожным прикосновением.
Елена запрокинула голову, закрыла глаза и стиснула зубы. Ей хотелось поцелуя. Но...
– У тебя разум ребенка, – с мукой в голосе сказал Стефан. – Я не имею права этим пользоваться.
Когда‑то давно, еще в прежней жизни, они придумали язык жестов, который Елена не забыла. Она легонько дотронулась пальцами до шеи под подбородком, в том месте, где кожа нежнее всего. Один раз, второй, третий.
Это означало, что ей не по себе. Что у нее словно сдавило горло. Что она хочет...
Стефан застонал.
– Не могу... 
Раз, два, три.
– Ты еще не стала такой, как раньше.
Раз, два, три.
– Любовь моя, послушай...
РАЗ! ДВА! ТРИ! Она посмотрела на него с мольбой. Если бы она умела говорить, то сказала бы вот что:
Пожалуйста, поверь мне, ну хоть немножко поверь, я не превратилась в идиотку. Услышь, прошу тебя, услышь то, что я не могу сказать.
– Тебе плохо. Тебе очень плохо, – грустно и удивленно перевел Стефан. – Если... если я... если я возьму всего чуть‑чуть...
И пальцы Стефана стали холодными и уверенными. Он взял ее за подбородок, приподнял голову и повернул под нужным углом. И когда Елена почувствовала, как в нее вонзаются два острых зуба, то окончательно убедилась в том, что она – настоящая. Она больше не призрак.
Сомнения исчезли. Стефан любит ее, и только ее, а она может передать ему хоть что‑то из того, что думает. Правда, сейчас ей хотелось передавать лишь отрывистые выкрики – не крики боли, нет. Выкрики, в которых сияли звезды, метались кометы, вспыхивали зарницы. И теперь уже Стефан не мог передать ей ни единого слова. Теперь онемел он.
Елена решила, что это справедливо. Была ночь, он обнял ее, и она была безумно счастлива.

1

Дамон Сальваторе расположился между землей и небом в ветвях дерева... Да какая разница, какого дерева? Как будто кто‑то разбирается в названиях деревьев! Главное, что оно было высоким, с него хорошо просматривалась расположенная на третьем этаже спальня Кэролайн, а из веток вышло отличное сиденье. Дамон уселся на удобном разветвлении метрах и десяти над землей, закинул руки за голову и небрежно покачивал ногой в крепко зашнурованном ботике. Ему было уютно, как коту. Он прищурился. Он наблюдал.
Дамон ждал волшебного мига – 4 часа 44 минуты, когда Кэролайн начнет свой странный обряд. Дамон видел его уже дважды и был заворожен.
В этот момент он и почувствовал комариный укус.
Померещилось. Комары не кусают вампиров. Вампиры не люди; в крови вампиров нет питательных веществ. Но у Дамона было явственное ощущение, что в заднюю часть шеи его укусил комар.
Он обернулся, вдыхая аромат летней ночи, – и ничего не обнаружил.
Иголки какого‑то хвойного дерева. Никто не летает, никто не ползает.
Ну ясно. Это просто иголка. Но укололо больно. Причем боль не проходила – наоборот, становилась сильнее.
Пчела‑камикадзе? Дамон внимательно ощупал шею. Ни ядовитой железы, нижала. Только крохотное мягкое вздутие. И оно болело.
Впрочем, через секунду он уже забыл об этой ерунде. Все его внимание было приковано к окну.
Он толком не понял, что произошло, но вокруг спящей Кэролайн, словно провод под высоким напряжением, ни с того ни с сего зазвенела Сила. Именно Сила привела его сюда несколько дней назад, но, даже оказавшись здесь, он так и не смог обнаружить ее источник.
Часы дотикали до 4.40. Заорал будильник. Кэролайн проснулась и хлопнула по нему так, что он полетел через всю комнату.
«Тебе повезло, малышка, – ехидно подумал Дамон. – Если бы я был не вампиром, а плохим человеком, под угрозой оказалась бы твоя девичья честь – если от нее хоть что‑то осталось. К счастью для тебя, я завязал с этими шалостями лет пятьсот назад».
Дамон улыбнулся, просто так, без повода – включил улыбку на двадцатую долю секунды, а потом отключил, и его черные глаза снова похолодели. Он не отрываясь смотрел в открытое окно.
О да! Дамон всегда знал, что его тупой младший брат Стефан недооценивает Кэролайн Форбс. А ведь тут было на что полюбоваться. Длинные золотистые руки и ноги. Аппетитные округлости. Бронзовые волосы, волнами обрамляющие лицо. А разум! От природы испорченный, мстительный, высокомерный. Роскошно.
Дамон наблюдал, как она проделывает какие‑то торопливые манипуляции с куклами вуду, разложенными на столе.
Грандиозно.
Дамон умел ценить искусную работу.
Непонятная Сила по‑прежнему звенела, а Дамон все так же не мог понять, откуда она идет. От девушки? Исключено.
Кэролайн быстрым движением сгребла в горсть какие то зеленые шелковые нитки. Потом стянула с себя футболку – слишком быстро, чтобы взгляд вампира угнел отследить движение, – и осталась в нижнем белье, отчего стала похожа на королеву джунглей. Она уставилась на свое отражение в высоком зеркале.
«Ты чего‑то ждешь, зайка?» – удивился Дамон.
Кстати, ему тоже стоило принять меры, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. В воздухе затрепетало что‑то темное, на землю упало птичье перо, и вот на дереве уже не было никого, кроме ненормально большого ворона.
Кося блестящим птичьим глазом, Дамон увидел, как Кэролайн вдруг качнулась вперед, словно ее ударило током. Рот ее приоткрылся, и она не отводила взгляда от своего отражения.
А потом приветливо улыбнулась ему.
Наконец‑то Дамон понял, откуда исходит Сила. Из зеркала! Точнее, не из самого зеркала, это понятно. Откуда‑то изнутри него.
Кэролайн вела себя как‑то странно. Она встряхнула головой, так что волосы в эффектном беспорядке рассыпались по плечам, облизала губы и улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются любовнику. Потом она заговорила, и Дамону было слышно каждое слово:
– Спасибо. Но ты опоздал сегодня.
В комнате по‑прежнему не было ни одной живой души, кроме нее, и ответа Дамой не услышал. Только вот у отражения в зеркале зашевелились губы, причем двигались они совершенно независимо от губ настоящей Кэролайн.
«Браво! – подумал Дамон. Ему нравилось, когда человеческим существам дурили головы. – Понятия не имею, кто ты такой, но ты молодец».
По губам отражения он прочел, что оно просит прощения. И восхищается красотой Кэролайн.
Потом Дамой насторожился.
– ... уже ни к чему... после того, что произойдет сегодня, – говорило отражение.
– А что, если они не поверят? – торопливо спросила настоящая Кэролайн.
– ... помогу... не беспокойся, просто веди себя как ни в чем не бывало, – отвечало отражение.
– Ладно. Только скажи – никто не пострадает очень сильно? Я хочу сказать, никто не погибнет? Из людей?
– Зачем? – удивилось отражение.
Дамон улыбнулся. Как часто он уже слышал подобное. Он и сам по натуре был немножко пауком, поэтому знал, как это делается. Заманиваешь муху в сети и первым делом убеждаешь ее, что ей ничего не будет. И вот она так ничего и не поняла, а ты можешь делать с ней что угодно – пока не наступит момент, когда она тебе больше не нужна.
И тогда – его черные глаза блеснули – на очереди новая муха.
Руки Кэролайн беспокойно заерзали по телу.
– А ты действительно... Ну, ты меня понял. Я про твое обещание. Ты правда меня любишь?
– ... верь мне. Я позабочусь о тебе и разберусь с твоими врагами. Я уже начал...
Кэролайн потянулась. О, парни из школы Роберта Ли дорого заплатили бы за то, чтобы полюбоваться на нее в эту секунду!
– Жду не дождусь, – сказала она. – Меня и раньше тошнило, когда все вокруг ахали – ах, Елена! Ах, Стефан!.. А теперь все начнется по новой.
И вдруг Кэролайн умолкла, как будто собеседник, с которым она говорила по телефону, повесил трубку, а она только сейчас это заметила. Секунду она стояла прищурившись и сжав губы в ниточку, но быстро перестала сердиться. Не отводя взгляда от зеркала, Кэролайн медленно подняла руку и положила ее на живот. Она посмотрела на свою руку, ее лицо смягчилось, и в нем появилась какая‑то озабоченность и беспокойство.
Еще какое‑то время Дамон изучал зеркало. Обычное зеркало, обычное зеркало, обычное зеркало –laera!Ивдруг в последний момент, когда Кэролайн уже отвернулась, там мелькнуло что‑то красное.
Огонь?
«Ну и что все это значит?» – лениво думал он, взмахивая крыльями и снова превращаясь из ворона с блестящими перьями в ослепительно‑прекрасного юношу, сидящего на ветке. Существо, которое появилось в зеркале, было явно не из Феллс‑Черч. Но, судя по его словам, оно намеревалось попортить жизнь его братцу. Губы Дамона на миг изогнулись в тонкой, изящной улыбке.
Больше всего он любил, когда его брату Стефану, тому лицемеру и ханже, с его постоянной брезгливой гримасой, означавшей: «Я лучше тебя, потому что не пью человеческую кровь»,– портили жизнь.
Молодежь города Феллс‑Черч, да и многие из людей постарше, считали историю Стефана Сальваторе и красавицы Елены Гилберт современной версией сюжета Ромео и Джульетты. Они попали в руки сумасшедшей убийцы, Елена пожертвовала жизнью ради Стефана, а Стефан умер от горя. Поговаривали, будто Стефан был не совсем человеком... Поговаривали, что он был любовником‑демоном, а Елена спасла его от проклятия ценой собственной жизни.
Дамон зиял, как все было на самом деле. Да, Стефан был мертв, причем уже несколько столетий. Он был вампиром. Однако демон из него был такой же, как из феи Динь‑Динь  – наемный убийца.
А Кэролайн тем временем продолжала говорить с пустой комнатой.
– Ух, я вам устрою, – прошептала она, подходя к столу, где были свалены в кучу книги и бумаги.
Порывшись в этой куче, она извлекла миниатюрную видеокамеру с зеленым огоньком, который уставился на нее немигающим глазом. Кэролайн аккуратно подсоединила камеру к своему компьютеру и стала набирать пароль.
Глаза Дамона были зорче человеческих, и ему были отлично видны загорелые пальцы с длинными блестящими бронзовыми ногтями. КФРУЛИТ. «Кэролайн Форбс рулит, – догадался он. – Бедненькая!»
Она обернулась, и Дамон увидел, что в ее глазах блестят слезы. В тот же миг Кэролайн ни с того ни с сего разрыдалась.
Она плюхнулась на диван и стала раскачиваться взад‑вперед, поскуливая и время от времени стуча кулаком по матрасу. Все остальное время она просто жалобно хныкала.
Дамону стало не по себе, но привычка взяла верх, и он вкрадчиво сказал:
– Кэролайн! Кэролайн, можно мне войти?
– Кто? Кто здесь? – испуганно завертела головой девушка.
– Это Дамон. Можно мне войти? – Его голос излучал дружелюбие. И в ту же секунду он взял под контроль ее разум.
Все вампиры умеют манипулировать смертными. У кого‑то больше Силы, у кого‑то меньше – это зависит от рациона (лучше всего – человеческая кровь), от стойкости жертвы, от характера отношений между ней и вампиром, от времени суток и от множества других обстоятельств, в которые Дамон никогда как следует не вникал. Он знал одно: если его Сила приходит в движение, он это чувствует. Сейчас она пришла в движение.
Кэролайн ждала.
– Впустишь меня? – произнес он с самыми мелодичными и обворожительным интонациями, на какие только был способен, и моментально подчинил сильную волю Кэролайн своей, еще более сильной.
– Да, – торопливо вытирая глаза ответила она, словно не видела ничего странного в том, что кто‑то собирается зайти в комнату на третьем этаже прямо с улицы. Их взгляды пересеклись.
– Заходи, Дамон.
Это было приглашение, без которого вампир не может попасть в дом. Дамон легким движением перепрыгнул через подоконник. В комнате стоял  запах духов, который при всем желании нельзя было назвать тонким. В Дамоне стал просыпаться дикарь. Поразительно, как быстро и как сильно пробудилась в нем жажда крови. Верхние клыки вытянулись примерно на треть, а кончики заострились, как бритвы.
В обычной ситуации он предпочел бы поговорить, потянуть время, но теперь ему было не до того. Да, если угощение предстоит изысканное, половина удовольствия состоит в предвкушении, однако сейчас Дамон был смертельно голоден. Он направил всю свою Силу на то, чтобы не выпускать разум Кэролайн из‑под контроля, и улыбнулся ей ослепительной улыбкой.
Вот и все.
Кэролайн, устремившаяся было к нему, неожиданно замерла. Полуоткрытые губы, на которых застыл незаданный вопрос, замерли, а зрачки сначала резко расширились, как в темноте, потом опять сжались в точку да такими и остались.
– Я... я... – пролепетала девушка. – Ойййй...
Да. Теперь с ней можно делать все что угодно. И даже напрягаться не пришлось.
Клыки изнывали от сладкой пульсирующей боли – тонкой, мучительной. Эта боль требовала, чтобы он молниеносно, как кобра, вонзил зубы в Кэролайн и погрузил их в артерию по самые корни. Он был голоден... нет, он умирал от голода, все его тело изнемогало от желания пить, пить, пить, не сдерживаясь. Если он опустошит этот сосуд, ничего страшного. Есть и другие.
Глядя Кэролайн прямо в глаза, он осторожно приподнял ее голову и обнажил шею, во впадинке которой билась сладкая жилка. Все его чувства были переполнены – биением ее сердца, изысканным ароматом циркулирующей под самой кожей крови, густой, душистой, сладкой. У него кружилась голова. Еще никогда в жизни он не чувствовал такого возбуждения, никогда в жизни так сильно не хотел...
Острота желания его и остановила. Любая девушка не хуже и не лучше другой. На кой же черт ему сдалась именно эта? Что с ним происходит?
И туг он понял.
Я буду думать своей головой, спасибо.
Разум Дамона снова стал холодным, а порыв страсти, едва было не накрывший его с головой, оброс наледью. Он отпустил подбородок Кэролайн.
Он сам чуть не попал под власть существа, которое управляло девушкой. Оно хотело его обмануть, сделать гак, чтобы он нарушил слово, данное Елене.
Дамон заметил, как в зеркале опять мелькнуло что‑ то красное.
Нет сомнений – это одна из тварей, привлеченных сиянием сверхновой звезды, в которую превратился городок Феллс‑Черч. Эта тварь хотела, чтобы он опустошил Кэролайн. Выпил всю ее кровь, убил ее, сделал то, чего не делал с людьми с тех самых пор, как встретил Елену.
Зачем?
Охваченный холодной яростью, Дамон напрягся и разослал энергию своего разума во все стороны, чтобы отыскать паразита. Тот наверняка где‑то рядом, зеркало служит ему порталом для перемещений на короткие расстояния. А если уж он сумел завладеть разумом самого Дамона Сальваторе – значит, он совсем близко.
Но Дамон ничего не нашел и разозлился еще больше. Он машинально провел рукой по задней стороне шеи и отправил послание:
Предупреждаю первый и последний раз. Держись от меня подальше.
Дамон отослал это сообщение с пучком Силы, на миг, как зарница, осветившим его собственное сознание. Этот пучок энергии обязательно прикончит существо, затаившееся где‑то рядом – на крыше, в воздухе, в ветвях дерева... а то и в соседней комнате. Сейчас тварь рухнет на землю, и Дамон это почувствует.
На небе сгустились тучи, ветви деревьев у дома зашелестели, но Дамон не почувствовал ни падения тела, ни отчаянной предсмертной попытки отомстить.
Итак, поблизости не было существа, способного проникнуть в его мысли, а издалека этого вообще никто не смог бы сделать. Такой Силы не бывает. Да, Дамон любил бравировать своим превосходством над всеми и вся, но и оценить себя трезво он тоже мог. Дамон действительно был очень силен и знал это. А если вдобавок он хорошо питался и не отвлекался на отбирающие силы эмоции, то против него не смог бы выстоять практически никто – по крайней мере из существ, обитающих в этом измерении.
Однако двое таких существ уже побывали здесь, в Феллс‑Черч,– издевательски напомнил внутренний голос, но Дамон презрительно отмахнулся от него. Это не мог быть вампир из разряда Древних – его Дамон сразу опознал бы. Обычные вампиры уже начали подтягиваться в город, по все они были слишком слабы, чтобы проникнуть в его разум.
Дамон не сомневался: в пределах досягаемости нет никого, кто смог бы помериться с ним силой. Он почувствовал бы такое существо так же отчетливо, как ощущал мерцание линий, сетью опутавших город Феллс‑Черч и обладающих таинственной магической энергией.
Он бросил взгляд на Кэролайн; погруженная им в транс, она по‑прежнему не шевелилась. Ничего, скоро она очнется, и ничего плохого с ней не случится. А если и случится, то не по его вине.
Дамон развернулся; грациозно, как пантера, прыгнул через окно на дерево и, пролетев десять метров, мягко опустился на землю.

2

Большинство девушек в городе еще спали глубоким сном, и ближайшая возможность поесть могла подвернуться только через несколько часов. Дамон был в ярости. Хотя тварь, пытавшаяся им манипулировать, так и не сумела сделать его своей марионеткой, но наведенное ею чувство голода было вполне реальным. Дамону нужна была кровь, причем немедленно.
Только сейчас он всерьез задался вопросом: что было нужно странному гостю из зеркала? Вот уж кто действительно любовник‑демон! Он просто поднес Кэролайн Дамону на блюдечке, чтобы тот ее прикончил. Хотя перед этим притворялся, что заключил с ней сделку.
В девять утра Дамон ехал по главной улице городка – мимо антикварного магазина, кафе, магазина открыток...
Стоп. Вот он. Новый магазин, торгующий темными очками. Дамон припарковал машину и вышел из нее с грацией, присущей лишь тем, кто несколько столетий двигался легко и беззаботно, не затрачивая ни эрга энергии. Дамон опять на мгновение включил ослепительную улыбку и тут же выключил ее, залюбовавшись своим отражением в темном окне витрины. «Что ни говори, хорош», – рассеянно подумал он.
Над дверью висел колокольчик, когда Дамон зашел, он зазвенел. За прилавком стояла полная миловидная девушка с завязанными в пучок темными волосами и огромными голубыми глазами.
Увидев Дамона, она смущенно улыбнулась.
– Доброе утро, – сказала она и, хотя он ничего не спросил, добавила чуть дрожащим голосом: – Меня зовут Пейдж.
Дамон окинул ее долгим изучающим взглядом и улыбнулся – лучезарно и загадочно.
– Доброе утро, Пейдж, – сказал он, улыбаясь все шире и шире.
Пейдж сглотнула.
– Могу я вам чем‑нибудь помочь?
– О да, – сказал Дамон, не сводя с нее глаз. – Еще как.
Его лицо стало серьезным.
– Кстати, – сказал он, – из тебя получилась бы идеальная кастелянша в средневековом замке.
Пейдж побледнела, а потом залилась ярким румянцем, отчего ее личико стало еще милее.
– Я... Я всегда мечтала жить в ту эпоху. Но как ты узнал?
Дамон улыбнулся.

Елена не отводила от Стефана широко раскрытых темно‑синих глаз – глаз цвета лазурита с золотыми искорками. Он только что сказал, что у нее будут гости! За семь дней, прошедших после возвращения с Другой Стороны, у нее еще ни разу – ни разу! – не было гостей.
Первое, что надо было сделать, причем как можно скорее, это выяснить, что такое гости.

Через пятнадцать минут Дамон, насвистывая, шел но улице в новеньких рей‑бэнах.
Пейдж прилегла на пол вздремнуть. Это потом хозяин будет грозить, что вычтет стоимость очков из ее зарплаты. Пока же ей было тепло и невероятно хорошо, и она продолжала переживать божественные ощущения, которые до конца жизни не сотрутся из ее памяти.
Дамон разглядывал витрины, хотя и не с той целью, с какой это делал бы человек. Старушка – божий одуванчик за прилавком магазина поздравительных открыток отпадает. Парень в магазине электротоваров – отпадает.
Хотя в магазин электротоваров можно и заглянуть. За последнее время люди изобрели много всяких хитроумных устройств. Дамон давно хотел портативную видеокамеру, а своим желаниям он привык потакать и при необходимости был не слишком придирчив в выборе донора. Кровь есть кровь, из какого сосуда ее ни бери. Через пару минут после инструктажа но пользованию этой игрушкой он снова шел по улице, а камера лежала у него в кармане.
Гулять было приятно, но вскоре клыки заныли снова. Странно. Вроде бы он должен был уже насытиться. С другой стороны, он почти ничего не ел накануне. Наверное, поэтому он до сих пор не наелся – и кроме того, конечно, слишком много Силы ушло на этого паразита в доме Кэролайн. Пока же Дамой наслаждался тем, как работают его мускулы: слаженно, легко, как хорошо смазанная машина, с которой каждое движение превращается в удовольствие.
Он потянулся – из чисто животного наслаждения – и еще раз остановился полюбоваться своим отражением в витрине антикварного магазина. Волосы растрепаны чуть больше, чем обычно, а в остальном – хорош, как всегда. И правильно рассчитал: рей‑бэны придают ему злодейский вид. Кстати, антикварный магазин, насколько ему было известно, принадлежал вдове, у которой имелась очень хорошенькая и очень молоденькая племянница.
Внутри было тускло и работал кондиционер.
– Между прочим, – сказал он вышедшей навстречу племяннице, – ты меня сразу поразила. Я вижу, что ты мечтаешь объездить весь мир.

Когда Стефан объяснил Елене, что Гости – это ее друзья, хорошие друзья, она захотела одеться. Она сама не понимала, почему. Было жарко. Какое‑то время назад она согласилась носить Ночную Одежду (по крайней мере, большую часть ночи), но днем было еще теплее, а Дневной Одежды у нее не было.
Кроме того, в одежде, которую дал ей Стефан – джинсах с закатанными штанинами и рубашке‑поло на несколько размеров больше, – было что‑то... не то. Едва она дотронулась до рубашки, как в ее сознании вспыхнула картинка: сотни женщин сидят в маленьких комнатках и в полумраке остервенело строчат на швейных машинках.
– С фабрики, где к рабочим относятся как к свиньям? – спросил пораженный Стефан, когда она показала ему картинку. – Вот эта? – Он швырнул рубашку на дно шкафа. – А эта? – Стефан протянул ей другую.
Елена внимательно рассмотрела ее. Приложила к щеке. Измученных, лихорадочно работающих женщин не было.
– Годится? – спросил Стефан.
Но Елена словно бы впала в транс. Она подошла к окну и посмотрела на улицу.
– Что‑то не так?
На этот раз она отправила ему одно‑единственное изображение. И он моментально его распознал.
Дамон.
У Стефана сжалась грудь. Старший брат почти полтысячелетия изо всех сил старался превратить жизнь Стефана в кошмар. Всякий раз, когда Стефан сбегал от него, Дамон выслеживал его – только для того, чтобы... Отомстить? Оставить за собой последнее слово? Они убили друг друга в одно и то же мгновение – давным давно, в Италии времен Возрождения. Они бились на дуэли из‑за девушки‑вампира, и их шпаги пронзили сердце противника почти одновременно. С тех пор их отношения становились все хуже и хуже.
«И все‑таки он несколько раз спас мою жизнь, – вдруг подумал Стефан и смутился. – И еще: мы пообещали, что будем присматривать друг за другом, заботиться друг о друге...»
Стефан бросил взгляд на Елену. Это она перед смертью заставила их дать одну и ту же клятву. Елена в ответ посмотрела на него невинным взглядом своих голубых глаз – двух прозрачных озер.
Как бы то ни было, но сейчас ему предстоит общаться с Дамоном, который уже припарковывал свой «феррари» у общежития рядом с его «порше».
– Посиди здесь и... И не подходи к окну. Очень тебя прошу, – торопливо сказал Стефан. Он быстрым шагом вышел из комнаты, закрыл дверь и едва ли не бегом спустился по лестнице.
Дамон стоял у «феррари» и разглядывал обветшалое здание общежития – сперва в темных очках, потом без них. На его лице читался вывод: хоть так смотри, хоть этак – разница невелика.
Но не это встревожило Стефана больше всего. Его неприятно удивила аура Дамона, а еще – количество исходящих от него запахов. Человеческое обоняние не смогло бы ощутить эту смесь, а уж тем более разложить ее на составляющие.
– Чем ты занимался? – спросил Стефан. Он был слишком ошарашен, чтобы поздороваться хотя бы ради приличия.
Дамон одарил его улыбкой яркостью в 250 ватт.
– Рассматривал антиквариат, – сказал он со вздохом. – Ну и вообще, прошелся по магазинам. – Он пробежал пальцами по новому кожаному поясу, погладил карман, в котором лежала видеокамера, и снова надел рей‑бэны. – Ты не поверишь. Оказывается, в этой забытой богом дыре есть вполне приличные магазины. А я люблю делать покупки.
– Ты хотел сказать: «воровать»? Впрочем, это не объясняет и половины тех запахов, которые я на тебе чувствую. Ты при смерти? Или спятил? – Иногда, если вампир чем‑нибудь травился или становился жертвой одного из загадочных заклятий или недугов, перед которыми уязвимы вампиры, он начинал везде, где только мог, лихорадочно поглощать пищу, не в силах сдержать себя. Вернее, у кого только мог.
– Просто проголодался, – вежливо ответил Дамой, продолжая разглядывать здание общежития. – Кстати, ты разучился себя вести? Я проделал такой долгий путь, и что же я слышу? Может быть, «здравствуй, Дамон» или «как я рад тебя видеть, Дамон»? Нет. Я слышу: «Чем ты занимался, Дамон?» – Он состроил обиженную гримасу.– Что сказал бы синьор Марино, братишка?
– Синьор Марино? – процедил Стефан сквозь зубы, удивляясь тому, как ловко Дамон ухитряется каждый раз задеть его за живое – на этот раз вспомнив ими человека, в давние времена учившего их этикету и танцам. – Синьор Марино несколько веков назад превратился в прах. По‑хорошему, мы должны были сделать то же самое. Но это не имеет отношения к нашему разговору, брат. Я задал вопрос – чем ты занимался, и ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Мне кажется, что ты опустошил половину девушек этого города.
– Девушек и женщин, – поправил его Дамон, издевательски подняв палец. – Политкорректность еще никто не отменял. Кстати, сам‑то ты не хочешь пересмотреть свою диету? Будешь больше пить – может, хоть немного поправишься. Не согласен?
– Больше пить?.. – Фразу можно было закончить разными способами, но ни один не годился. – Проблема в том, что ты, – сказал он невысокому, стройному и жилистому Дамону, – можешь прожить еще сколько угодно, но больше не вырастешь ни на миллиметр. А теперь, после того как ты натворил черт‑те что, и все это придется разгребать мне, – может быть, все‑таки расскажешь, чем занимался?
– Я вернулся за своей курткой, – ровным голосом сказал Дамой.
– Почему не украл такую же ку... – Стефан не закончил, потому что вдруг обнаружил, что летит по воздуху спиной вперед. Потом он оказался прижат к скрипучим доскам стены, и прямо над ним нависло лицо Дамона.
– Я не ворую вещи, мальчик. Я плачу за них своейвалютой. Снами, фантазиями и наслаждениями не из нашего мира.– Последние слова Дамон выговорил особенно отчетливо, потому что знал, что они разозлят Стефана больше всего.
Стефан действительно разозлился – и оказался перед нелегким выбором. Он знал, что Дамону интересно все, что связано с Еленой. Уже одно это было плохо. Но, кроме того, он заметил, что глаза брата как‑то странно блеснули. В его зрачках на миг словно бы отразилось далекое пламя. Чем бы Дамон сегодня ни занимался, все это было ненормально. Стефан не знал, что происходит, но догадывался, как Дамон намеревается закончить разговор.
– А вампир не должен платить, – продолжал Дамон с самыми язвительными интонациями, на какие был способен. – Мы же плохие, и нам давно пора было превратиться в пыль. Я правильно говорю, братишка? – Он вытянул руку. На пальце было лазуритовое кольцо, благодаря которому золотой свет полуденного солнца не обращал его в пыль. Стефан попробовал отойти, но Дамон той же рукой прижал его запястье к стене.
Стефан попытался его обмануть – дернулся влево и сразу же мотнулся вправо, пытаясь высвободить руку. Но Дамой двигался стремительно, как змея. Нет, быстрее змеи. Намного быстрее, чем обычно. Он поглотил много жизненной энергии, и эта энергия придавала ему и скорость, и силу.
– Дамон, ты... – Стефан был в таком бешенстве, что быстро потерял мысль и попытался сделать Дамону подножку.
– Да, я Дамон, – сказал Дамон торжествуюхще‑ядовито, – и, если мне не хочется платить, я не плачу. Я беру то, что мне нравится. Безвозмездно.
Стефан взглянул в его яростные непроницаемо‑темные глаза и снова заметил крохотную вспышку пламени. Он попытался собраться с мыслями. Дамон всегда им был рад затеять драку и всегда был обидчив. Но не так. Стефан слишком давно знал его, чтобы понять: сейчас чего‑то не хватает, что‑то не так. Дамона словно била лихорадка. Стефан направил на брата струйку Силы– что‑то вроде радиолокатора, который должен был определить, что именно изменилось.
– Я нижу, что ты уловил суть, но так у тебя ничего не получится, – сухо сказал Дамон, и в ту же секунду все тело Стефана, все его внутренности запылали как в огне. Это Дамон яростно ударил его хлыстом собственной Силы.
Какой бы сильной ни была боль, Стефан не должен был терять хладнокровие и здравый смысл. Поддаваться импульсам нельзя, надо думать. Он незаметно повернул голову к двери общежития. Только бы Елена не вышла...
Но думать было трудно, потому что Дамон продолжал его хлестать. Он часто и тяжело дышал.
– Вот так, – сказал он. – Мы, вампиры, берем –вот что тебе надо усвоить.
– Дамон, мы должны заботиться друг о друге. Мы дали слово...
– Вот‑вот. Сейчас я о тебе, позабочусь.
Дамон укусил его.
Дамон стал пить его кровь.
От этого было еще больнее, чем от ударов Силы, и Стефан решил, что лучше не дергаться. Острые, как бритвы, зубы, вонзившиеся в сонную артерию, сами по себе не могли бы причинить такую боль, но Дамон, схватив Стефана за волосы, специально повернул его голову под таким углом, чтобы ему было как можно больнее.
И тут Стефану стало больно по‑настоящему. Когда у тебя отбирают кровь против воли, а ты сопротивляешься, это невыносимо. Люди, описывавшие это ощущение, сравнивали его с чувством, будто из твоего живого тела вырывают душу. Они были согласны на все, лишь бы избежать этой муки. Стефан понимал: это одно из самых страшных физических мучений, которые ему приходилось переносить. Слезы выступили у него на глазах и поползли по вискам и темным волосам.
Но для вампира тут было и кое‑что похуже – унижение от того, что другой вампир использует тебя как человеческое существо, как мясо. В ушах Стефана отдавался стук сердца, когда он извивался под парой острых ножей – клыков Дамона – и пытался пережить унижение от того, что его используют. Хорошо хоть, что Елена послушалась и осталась в комнате.
У него уже мелькнула мысль – что, если Дамон действительно спятил и хочет его убить, – как вдруг он полетел на землю от сильного толчка. Это Дамон отшвырнул его. Стефан упал на землю лицом, перевернулся на спину и увидел, что Дамон снова стоит над ним. Стефан зажал пальцами рану на шее.
– А теперь, – холодно сказал Дамон, – ты сходишь наверх и принесешь мне мою куртку.
Стефан медленно поднялся. Он понимал, что сейчас Дамон вне себя от счастья, – он радуется, что Стефан унижен, что его аккуратная одежда помялась, и к ней прилипли травинки и грязь со скудных клумб миссис Флауэрс. Стефан кое‑как отряхнулся одной рукой – вторую он по‑прежнему прижимал к шее.
– Какой ты стал послушный, – заметил Дамон, подходя к «феррари» и облизывая губы и десны. Его глаза сузились от наслаждения. – Не огрызаешься? Вообще ни слова не сказал? Пожалуй, стоит почаще давать тебе такие уроки.
Стефан с трудом передвигал ноги. «Что ж, все прошлонеплохо, насколько это было возможно», – подумал он, поворачиваясь к общежитию. И остолбенел.
Из единственного окна, не закрытого ставнями, выгнулась Елена. В руках у нее была куртка Дамона. Лицо Елены было очень серьезным – судя по всему, она все видела.
Стефан был потрясен, но Дамон, похоже, – еще больше.
Елена покрутила куртку Дамона на пальце и бросила ее вниз. Куртка упала к ногам Стефана.
К изумлению Стефана, Дамон побледнел. Он поднял куртку, и лицо у него было таким, словно ему было мучительно до нее дотрагиваться. Все это время он не сводил глаз с Елены. Потом сел в машину.
– Счастливо, Дамон. Не могу сказать, что это была приятная...
Не говоря ни слова, Дамон включил зажигание. Он был похож на дрянного мальчишку, которого только что выпороли.
– Оставь меня в покое, – скучным хриплым голосом сказал он.
И уехал, оставив после себя тучу пыли и песка.

Когда Стефан закрыл за собой дверь в комнату, взгляд Елены вовсе не был безмятежным. Ее глаза светились таким светом, что Стефан чуть не застыл в дверном проеме.
Он сделал больно тебе.
– Он делает больно всем. И ни на что другое он, кажется, не способен. Но сегодня в нем было что‑то странное. Не понимаю, что. Впрочем, сейчас мне наплевать. Ты понимаешь, что научилась строить предложения?!
Он... Елена помедлила. Впервые с того момента, как на той поляне, воскреснув, она открыла глаза, ее лоб прорезали морщинки тревоги. Она не могла составить картинку. Она не знала нужных слов. У него внутри что‑то есть. Что‑то внутри него растет. Как... холодный огонь, черный свет,– выговорила она на конец. – Но он спрятан. Огонь, который жжет изнутри наружу.
Стефан попытался понять, слыхал ли он о чем‑нибудь подобном, но в голову ничего не пришло. Ему все еще было стыдно за сцену, которую наблюдала Елена.
– Я знаю одно: в его жилах течет моя кровь. И кровь половины девушек этого города.
Елена закрыла глаза и медленно покачала головой. Потом, словно решив сменить тему, она похлопала рукой по кровати.
Подойди,– властно приказала она, взглянув на него снизу вверх. Золотой свет в ее глазах был ослепительным. – Позволь мне снять... эту боль.
Стефан замешкался, и она протянула к нему руки. Стефан понимал, что не должен идти в ее объятия, но ему и правда было больно – особенно болело самолюбие.
Он подошел к ней, наклонился и поцеловал ее волосы.

3

В тот же день некоторое время спустя Кэролайн сидела с Мэттом Ханикаттом, Мередит Сулез и Бонни Маккалог, и все вместе слушали, как Бонни разговаривает по мобильному телефону со Стефаном.
– Лучше непоздним вечером, – говорил Стефан. – После обеда она ложится спать, да и вообще, через пару часов спадет жара. Я сказал Елене, что вы придете, и ей не терпится вас повидать. Только запомните две вещи. Первое: после ее возвращения прошло всего семь дней, и она еще не до конца... пришла в себя. Я думаю, некоторые симптомы, которые сейчас у нее есть, через пару дней пройдут, но вы все‑таки постарайтесь ничему не удивляться. Второе – о том, что вы здесь увидите, никому ни слова. Никому.
– Стефан Сальваторе! – Бонни была возмущена до глубины души. – Мы столько пережили вместе, и теперь ты утверждаешь, что мы трепло.
– Я не утверждал этого, – отозвался мягкий голос Стефана, но Бонни не унималась.
– Мы сталкивались с буйными вампиршами, с призраками города, с оборотнями, с Древними, с потайными склепами, серийными убийствами... с Дамоном –и хоть раз кому‑нибудь разболтали?
– Извини, – сказал Стефан. – Я просто хотел сказать, что, если узнает хоть одна живая душа, Елена уже не будет в безопасности. Информация сразу же попадет в газеты. Погибшая девушка воскресла. И что нам делать тогда?
– Я тебя поняла, – коротко сказала Мередит, наклонившись вперед, чтобы Стефан мог ее видеть. – Не беспокойся. Каждый из нас даст клятву, что не скажет ничего и никому, – на секунду ее темные глаза сверкнули на Кэролайн.
– Обстоятельства вынуждают меня задать вам один вопрос, – Стефану пришлось вспомнить все приобретенные в эпоху Возрождения навыки дипломатии и куртуазности, тем более что из четырех его собеседников три были представительницами прекрасного пола. – Имеются ли в вашем распоряжении средства сделать эту клятву действенной?
– Думаю, имеются, – вежливо ответила Мередит, на этот раз глядя Кэролайн прямо в глаза. Кэролайн вспыхнула, и ее бронзовые щеки и шея стали пунцовыми. – Мы примем необходимые меры предосторожности, после чего появимся у вас непоздним вечером.
Бонни, державшая в руках телефон, спросила:
– Кто‑нибудь хочет еще что‑нибудь сказать?
Большую часть разговора Мэтт не проронил ни слова. Теперь он вздернул голову, разметав копну светлых волос. Потом, словно не в силах больше сдерживаться, выпалил:
– А с Еленой‑то нам можно поговорить? Хотя бы поздороваться? Просто уже... целая неделя прошла.
Его смуглая кожа светилась отраженным солнечным светом, почти как у Кэролайн.
– Думаю, будет лучше, если вы просто придете. Тогда все вопросы отпадут сами собой.
– Стефан повесил трубку.
Они сидели за старым столиком на заднем дворе дома Мередит.
– Так. Как минимум надо принести им какой‑нибудь еды, – сказала Бонни, рывком вставая со стула. – Бог знает, чем их кормит миссис Флауэрс, – если вообще кормит. – Она сделала несколько волнообразных движений руками, словно хотела, чтобы все остальные тут же взмыли в воздух.
Мэтт начал было послушно подниматься, но Мередит не шелохнулась.
– Мы пообещали, – спокойно сказала она. – Сначала надо дать клятву. И придумать, что будет с тем, кто ее нарушит.
– Я знаю, что ты имеешь в виду меня, – сказала Кэролайн. – Может, скажешь это прямым текстом?
– Хорошо, – ответила Мередит. – Я действительно имею и виду тебя. Я не знаю, с какой стати тебя вдруг снова стала интересовать Елена. Где гарантия, что ты не пойдешь разносить новости по всему городу?
– С чего вдруг?
– Чтобы привлечь к себе внимание. Ты ведь любишь, когда тебя окружает толпа, а ты сообщаешь пикантные сплетни.
– Или из мести, – подхватила Бонни, внезапно садясь снова. – Или из ревности. Или от скуки. Или...
– Ладно, – перебил ее Мэтт. – Думаю, причин хватает.
– И еще одно, – невозмутимо продолжала. Мередит – Почему тебе так не терпится навестить ее, Кэролайн? Вы ведь были на ножах почти весь прошлый год, с того момента как в Феллс‑Черч появился Стефан. Да, мы позвали тебя принять участие в разговоре с ним, но теперь, после его слов...
– Если вы действительно не понимаете, почему я хочу ее навестить, после всего, что произошло неделю назад... ну, я даже не знаю. Мне казалось, все ясно без объяснений! – Яркие зеленые кошачьи глаза Кэролайн уперлись в Мередит.
На лице Мередит не дрогнул ни один мускул.
– Ладно, я объясню. Елена убила его ради меня. Или не убила, а сделала так, что его поволокли на страшный суд, тут я не в курсе. Этого вампира, Клауса. Когда меня похитили и использовали как... как игрушку... каждый раз, когда Клаус хотел крови... или... – По лицу Кэролайн прошла судорога, и она всхлипнула.
В душе Бонни шевельнулась жалость, но она тоже не доверяла Кэролайн. Интуиция отчаянно посылала ей предостерегающие сигналы. Кроме того, Бонни заметила еще кое‑что: Кэролайн назвала имя вампира Клауса, но почему‑то умолчала о втором своем похитителе – оборотне Тайлере Смоллвуде. Может, потому, что Тайлер был ее бойфрендом, пока вместе с Клаусом не взял ее в заложницы?
– Извини, – тихо сказала Мередит. По ее голосу было ясно, что она говорит искренне. – Ты хочешь поблагодарить Елену?
– Да. Поблагодарить. – Кэролайн тяжело дышала. – И лично убедиться, что с ней все в порядке.
– Попятно. Но наша клятва будет действовать довольно долго, – все так же хладнокровно продолжала Мередит. – А что, если ты вдруг передумаешь – завтра, через неделю или через месяц?.. А мы даже не придумали, что будет с тем, кто нарушит клятву.
– Постой, – вмешался Мэтт, – мы ведь не станем угрожать Кэролайн. В смысле, мерами физического воздействия.
Или делать так, чтобы ей угрожал кто‑то другой, задумчиво добавила Бонни.
– Нет, конечно, – сказала Мередит. – Но совсем скоро... Ты ведь осенью пойдешь в университет и будешь жить в общежитии, Кэролайн? Я в любой момент смогу рассказать твоим будущим соседкам но общежитию, как ты нарушила страшную клятву, касающуюся кого, кто не мог – и не хотел причинить тебе никакого вреда. Почему‑то мне кажется, что это плохо скажется на твоей репутации.
Кэролайн опять побагровела.
– Ерунда какая. Ты не посмеешь соваться в мои университетские...
Мередит перебила ее. Она сказала всего одно слово:
– Увидишь.
Кэролайн сникла.
– Я ведь не говорю, что отказываюсь давать клятву или собираюсь ее нарушить. Ну... устроите мне проверку. Я... многое поняла этим летом.
Хотелось бы надеяться. Никто не произнес этих слов вслух, но они как будто повисли в воздухе. Весь прошлый год главное занятие Кэролайн стояло в том, чтобы портить жизнь Стефану и Елене.
Бонни поерзала на стуле. Кэролайн как будто чего‑то недоговаривала. Бонни не знала, откуда у нее взялось это ощущение; видимо, в ней говорило врожденное шестое чувство. «Может, это потому, что Кэролайн действительно стала другой и многому научилась», – сказала она себе.
Всю прошедшую неделю она спрашивала Бонни про Елену. С ней и правда все в порядке? Можно послать ей цветы? Она уже принимает гостей? Ну когда же она наконец поправится? Кэролайн была жуткой занудой, хотя у Бонни не хватало духу сказать ей об этом. Остальные с неменьшей тревогой ждали новостей про Елену... с того момента, как она воскресла из мертвых.
Мередит, в руках у которой уже были ручка и бумага, что‑то писала. Наконец она спросила: «Как вам такой вариант?» – и все наклонились над листком.

Я клянусь никому не рассказывать ни о каких сверхъестественных событиях, связанных со Стефаном и Еленой, если не получу на это разрешения от Стефана и Елены лично. Кроме того, я обещаю содействовать тому, чтобы нарушитель этой клятвы понес наказание, которое будет вынесено остальными членами группы. Эта клятва не имеет срока давности, и пусть моим свидетелем будет моя кровь.

Мэтт кивнул.
– «Не имеет срока давности». Идеально, – сказал он. – Как будто писал юрист.
Впрочем, дальнейшее мало напоминало юридическую процедуру. Все сидевшие за столом по очереди взяли в руки листок, прочитали клятву вслух и торжественно подписали. Потом каждый уколол палец булавкой, которую извлекла из своей сумочки Мередит, и выдавил рядом с подписью капельку крови. Бонни колола свой палец, зажмурившись.
– Вот это настоящая клятва, – сказала она мрачно, с видом знатока. – Я бы не рискнула ее нарушить.
– Мне крови хватит надолго, – сказал Мэтт, зажимая палец и угрюмо глядя на него.
Тут‑то все и произошло. Клятва лежала в центре стола, чтобы каждый мог ею полюбоваться, когда вдруг с вершины дуба, который рос в том месте, где задний двор смыкался с лесом, спланировал ворон. Хрипло вскрикнув, он опустился прямо на стол. Бонни завизжала. Ворон выпучил глаз на четверых людей, которые вместе со стульями торопливо отодвинулись с его пути. Потом он склонил голову в другую сторону. Они в жизни не видели таких больших ворон. В солнечном свете опершие птицы блестело и переливалось.
Невероятно, но ворон, казалось, изучал клятву. А потом он сделал кое‑что еще, причем так быстро, что Бонни бросилась прятаться за спину Мередит, по дороге зацепившись ногой за стул. Ворон раскинул крылья, наклонился и яростно заколотил клювом по листку, целясь в две точки.
А потом он улетел – захлопал крыльями, взмыл в воздух и наконец превратился в маленькую черную точку на солнце.
– Он загубил всю нашу работу, – воскликнула Бонни из‑за спины Мередит.
– Не думаю, – сказал Мэтт, стоявший к столу ближе всех.
Когда они, набравшись храбрости, подошли ближе и взглянули на листок, у Бонни появилось чувство, словно ей па спину положили ледяной компресс. Сердце гулко стучало.
В это невозможно было поверить. Там, куда ворон яростно колотил клювом, остались красные пятна, словно ворон пустил себе кровь. Красные точки составляли изысканно выписанную монограмму.
D 
А ниже:
Елена – моя. 

4

Они подъехали к зданию общежития, где опять поселился Стефан. Клятва была надежно спрятана в сумочке Бонни. Они поискали глазами миссис Флауэрс, но той, как всегда, нигде не было, поэтому они стали подниматься по сужающейся лестнице с истертым ковром и покрошившейся балюстрадой, крича:
– Стефан! Елена! Это мы!
Дверь наверху отворилась, и оттуда высунулась голова Стефана. Стефан был... каким‑то другим.
– Счастливее, – убежденно прошептала Бонни, обращаясь к Мередит.
– Уверена?
– А как иначе? – Бонни была в недоумении. – К нему же вернулась Елена!
– Угу. Причем вернулась такой же, какой была, когда они познакомились. Ты же сама видела ее в лесу, – голос Мередит стал словно бы тяжелым от многозначительности.
– Постой... Да ну, не может быть! Она что, опять стала человеком?!
Мэтт обернулся к ним и прошипел:
– А потише никак нельзя? Они ведь услышат.
Бонни смутилась. Разумеется, Стефан мог их услышать, но если уж беспокоиться об этом, то придется следить еще и за тем, что ты думаешь. Стефан всегда мог прочитать если не конкретные слова, то общее направление твоих мыслей.
– Парни! – раздраженно прошептала Бонни. – Нет, я понимаю, что без них никуда, и все такое, но иногда они Просто Вообще Не Въезжают.
– Посмотрим, что ты скажешь, когда столкнешься не с парнями, а с мужчинами, – шепотом ответила Мередит, и Бонни вспомнила про Алариха Зальцмана, аспиранта, с которым Мередит была вроде как помолвлена.
– И могла бы тебе кое‑что рассказать, – добавила Кэролайн и томно осмотрела свои длинные наманикюренные ногти.
– Бонни пока рано это слушать. У нее еще куча времени впереди, – сказала Мередит голосом строгой матери. – Заходим.
– Прошу садиться! – радушно провозгласил Стефан, когда они вошли в комнату. Никто не сел. Все уставились на Елену.
Елена сидела в позе лотоса у единственного окна, не закрытого ставнями. Из окна сквозило, и ночная рубашка на Елене надулась пузырем. Ее волосы снова стали золотыми, утратив зловещий белесый оттенок, появившийся после того, как Стефан, сам того не желая, обратил Елену в вампира. В общем, она была абсолютно такой же, какой ее помнила Бонни.
За одним исключением. Она висела в воздухе в метре от пола.
Они во все глаза смотрели на Елену, а Стефан смотрел на них.
– Такие дела, – сказал он едва ли не виноватым голосом. – Проснулась наутро после драки с Клаусом и стала летать. По‑моему, на нее еще не стало действовать земное тяготение.
Он обернулся к Елене.
– Смотри, кто к тебе пришел, – ласково сказал он.
Елена смотрела. Голубые с золотыми искорками глаза светились любопытством, она улыбалась гостям, но по взгляду, который она переводила с одного посетителя на другого, было понятно: она никого из них не узнает.
Бонни раскинула руки.
– Елена! – сказала она. – Это я, Бонни. Помнишь меня? Я была на той поляне, когда ты вернулась. Как же я рада тебя видеть!
Стефан предпринял еще одну попытку:
– Вспомни! Это твои друзья, твои добрые друзья. Эта статная темноволосая красавица – Мередит. Эта неукротимая маленькая фея – Бонни. Этот бравый американец – Мэтт.
По лицу Елены промелькнула какая‑то тень, и Стефан повторил:
– Мэтт.
– Алло! А человек‑невидимка – я, – сказала, стоя в дверях, Кэролайн. Это прозвучало довольно добродушно, но Бонни понимала: Кэролайн достаточно увидеть Елену и Стефана вместе, чтобы в ярости заскрежетать зубами.
– Прости меня, пожалуйста, – спохватился Стефан, после чего выкинул то, на что нормальный восемнадцатилетний парень никогда не решился бы, чтобы не показаться полным идиотом. Он взял Кэролайн за руку и поцеловал эту руку так непринужденно и изящно, словно был графом, жившим на свете пять веков назад. «Что, вообще говоря, чистая правда», – вспомнила Бонни.
Кэролайн выглядела польщенной – Стефан не торопилсяотпускать ее руку. Потом он сказал:
– И, наконец, эта загорелая красавица – Кэролайн.
А потом он спросил очень ласково – за все время их знакомство Бонни от силы пару раз слышала, чтобы он говорил с такими интонациями:
– Неужели ты не помнишь их, любимая? Они чуть не погибли ради тебя. Ради тебя – и ради меня.
Елена все еще висела в воздухе – стоя и болталась из стороны в сторону, как пловец, который пытается удержаться на одном месте.
– Это потому, что мы вас любим, – сказала Бонни и снова распростерла объятия. – Но нам и в голову не могло прийти, что ты опять будешь с нами, Елена. – Ее глаза наполнились слезами. – А ты взяла и вернулась. Ну неужели ты нас не узнаешь?
Елена стала снижаться, пока не оказалась на одном уровне с Бонни.
В ее лице по‑прежнему не было ни тени узнавания, зато появилось кое‑что другое. Там была какая‑то безбрежная благодать и умиротворенность. Елена словно бы излучала спокойствие и такую любовь, что Бонни глубоко вдохнула и зажмурилась. Она чувствовала, что ее лицо греют солнечные лучи, а в ушах зазвучал плеск океанских волн. Бонни испугалась, что сейчас расплачется, – так сильно захлестнула ее волна доброты.В наши дни это не самое популярное слово. И все‑таки бывает на свете доброта – чистая, беспричинная.
Елена была доброй.
Она мягко коснулась плеча Бонни и, широко разведя руки в стороны, подплыла к Кэролайн.
Кэролайн явно занервничала. На шее у нее проступили красные пятна. Бонни заметила это, но не поняла, в чем дело. Было невозможно не почувствовать, какие вибрации исходят от Елены. Вдобавок Кэролайн с Еленой когда‑то давно были близкими подругами, и до появления Стефана соперничали из‑за парней вполне мирно. И если сейчас Елена обнимет Кэролайн первой – это будет очень по‑доброму.
Елена оказалась в объятиях Кэролайн, но едва та уже начала говорить: «Я очень...» – как Елена поцеловала ее прямо в губы. Не чмокнула, нет. Елена обвила ее шею руками и буквально впилась в нее. Несколько секунд Кэролайн стояла неподвижно, видимо остолбенев от неожиданности. Потом она попробовала отстраниться, вырваться – поначалу слабо, а потом так яростно, что в конце концов Елена, широко раскрыв глаза, катапультировала к потолку.
Стефан поймал ее, как бейсболист – высокий мяч.
– Мать вашу! Что она себе позво... – Кэролайн терла пальцами рот.
– Кэролайн! – По голосу Стефана было понятно, что он готов защищать Елену до последней капли крови. – Это совсем не то, что ты подумала. Это вообще не имеет отношения к сексу. Она идентифицирует тебя, изучает, кто ты такая. После возвращения она имеет на это право.
– Кстати, так делают луговые собачки, – сказала Мередит невозмутимо и чуть холодно. Она часто говорила таким голосом, чтобы снизить накал страстей. – Они при встрече целуются. Как раз для того, о чем ты говоришь, Стефан. Чтобы опознать конкретную особь...
Но сдержанность никогда не была достоинством Кэролайн, и она даже не думала остывать. Вытирать рот руками не стоило – она размазала путовую помаду по всему лицу и стала похожа на кадр из фильма «Невеста Дракулы».
– Вы тут совсем сдурели? А я кто, по‑вашему? Хотите сказать – если так делают хомячки, это нормально? – Ее лицо, от шеи до корней волос, стадо пунцовым в крапинку.
– Не хомячки. Луговые собачки.
– Ага, сейчас я буду запоминать... – Кэролайн не договорила: она гневно рылась в Сумочке, пока Стефан не протянул ей коробку с салфетками. Он уже вытер красные разводы с лица Елены. Кэролайн пулей вылетела в маленькую ванную комнату, примыкавшую к спальне Стефана, и изо всех сил грохнула дверью.
Бонни и Мередит переглянулись и одновременно выдохнули, содрогаясь от смеха. Бонни состроила рожу, передразнивая Кэролайн, и изобразила, как та вытирает лицо салфетками – вытирает и выкидывает, вытирает и выкидывает. Мередит укоризненно покачала головой, но тут же прыснула, а за ней и Мэтт, и Стефан – прыснули, как бывают с людьми, которые понимают, что смеяться нельзя, но ничего не могут с собой поделать. Отчасти сказалось напряжение: как‑никак, они увидели Елену впервые после шестимесячной разлуки, – но, как бы то ни было, они смеялись и не могли остановиться.
Они перестали смеяться только тогда, когда из двери ванной, едва не угоди в Бонни в голову, вылетела коробка с салфетками, и все поняли, что дверь от удара чуть‑чуть приоткрылась, а в ванной висело зеркало. Бонни встретилась взглядом с отражением Кэролайн в зеркале.
Да. Она видела, как все они над ней смеялись.
Дверь снова захлопнулась – на этот раз, видимо, от удара ногой. Бонни втянула голову в плечи и вцепилась руками в свои короткие земляничные кудряшки. Ей захотелось, чтобы пол в комнате разверзся и поглотил ее.
– Извините, – сказала она, сглотнула и постаралась взглянуть на ситуацию глазами взрослого человека. Впрочем, подняв голову, она обнаружила, что все столпились вокруг Елены, которую явно встревожила истерика Кэролайн.
«Все‑таки хорошо, что мы заставили ее расписаться кровью, – мелькнуло в голове у Бонни. – И что кое‑кто другой подписал клятву, тоже хорошо. Если Дамон чего и испугается, так это кары за ее нарушение».
Эти размышления не помешали Бонни присоединиться к кутерьме вокруг Елены. Елена порывалась отправиться за Кэролайн, Стефан пытался ее удержать, Мэтт и Мередит помогали Стефану и наперебой убеждали Елену, что все в порядке.
Когда к ним присоединилась Бонни, Елена уже оставила попытки прорваться в ванную. Лицо у нее погрустнело, а голубые глаза наполнились слезами. Безмятежность исчезла; ее сменили боль, сожаление, а поверх всего этого – какое‑то мрачное предчувствие. Интуиция Бонни послала ей сигнал тревоги.
Бонни дотронулась до локтя Елены – больше ей ни до чего было не дотянуться – и присоединилась к общему хору:
– Ты же не знала, что она разозлится! Ты ей не сделала ничего плохого.
По щекам Елены скатились хрустальные слезинки, и Стефан поймал их салфеткой, словно каждая из них была драгоценностью.
– Она думает, что Кэролайн плохо, – сказал Стефан. – Она беспокоится за нее. Только я никак не пойму, почему.
Тут Бонни сообразила, что Елена все‑таки умеет общаться. Телепатически.
– Я тоже считаю, что ей плохо, – сказала она. – Потому что я ее обидела. Но ты скажи ей – в смысле Елене,– что я извинюсь. Честное слово. Если надо будет, я встану перед ней на колени.
– Боюсь, что нам всем придется поползать перед ней на коленях, – сказала Мередит, – но пока что я хочу, чтобы наш милый ангел идентифицировал меня.
Она бесцеремонно вырвала Елену из объятий Стефана, послечего сама обняла ее – и поцеловала.
На беду, именно в этот момент в дверях ванной появилась Кэролайн. На нижней половине ее лица не осталось никакой косметики: ни губной помады, ни тональника, ни румян, – и теперь она стала светлее верхней. Кэролайн остановилась как вкопанная и вытаращила глаза.
– Нет слов, – сказала она брезгливо. – Никак не можете остановиться? Какая мерз...
– Кэролайн! – В голосе Стефана зазвучали предостерегающие нотки.
– Я пришла навестить Елену! – Кэролайн, красивая, изящная, загорелая, стискивала руки, словно в душе у нее бушевал вулкан. –Прежнюю Елену. И что я вижу? Она, как грудной младенец, – не умеет говорить. Она, как какой‑то сектант‑проповедник, – летает по воздуху. И вдобавок она, как последняя извращенка...
– Не нужно договаривать, – спокойно, но твердо сказал Стефан. – Я предупреждал: придется подождать несколько дней, чтобы прошли все эти симптомы, и тогда уже можно будет делать выводы о ее состоянии.
«А он действительно изменился», – подумала Бонни. И не просто стал счастливее, тут что‑то другое. Он стал как‑то... сильнее, что ли? Раньше в глубине его души всегда царило спокойствие; у Бонни, с ее экстрасенсорным чутьем, это спокойствие ассоциировалось с озером, наполненным прозрачной водой. Сейчас ей казалось, что эта чистая вода собирается в цунами.
Ответ пришел немедленно, хотя и в виде предположения. Елена оставалась наполовину духом – об этом свидетельствовала интуиция Бонни. Интересно: что с тобой станет, если ты напьешься крови такого существа?
– Кэролайн, давай забудем все, что было, а? – сказала она. – Извини меня. Я очень, очень тебя прошу, извини за... В общем, ты сама знаешь, за что. Я была неправа. Я прошу у тебя прощения.
– Ах‑ах, «прошу у тебя прощения». И все в порядке, да? – Голос Кэролайн сочился ядом. Она повернулась к Бонни спиной, давая понять, что разговор окончен. К своему удивлению, Бонни почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы.
Елена и Мередит по‑прежнему не разжимали объятий. Щеки каждой из девушек были мокрыми от слез другой. Они смотрели друг на друга, и Елена сияла.
– Теперь она узнает тебя где угодно, – сказал Стефан Мередит. – И не просто твое лицо, а... то, что у тебя внутри. По крайней мере в общих чертах. Мне стоило предупредить вас заранее, но пока что я был единственным, кого она так «встретила», и мне даже в голову не пришло, что...
– А могло бы и прийти! – Кэролайн расхаживала по комнате, как разъяренная тигрица.
– Господи, ну поцеловалась ты с девушкой, ну и что дальше? – не выдержала Бонни. – Боишься, что у тебя теперь вырастет борода?
И тут, словно под действием кипящих страстей, Елена неожиданно взмыла в воздух. Она зигзагами заметалась по комнате, как будто ею выстрелили из пушки. Когда она резко останавливалась или делала вираж, было слышно, что в ее волосах потрескивают электрические разряды. Елена дважды облетела комнату; каждый раз, когда она пролетала мимо старого окна с запыленным стеклом, Бонни думала: «Мама дорогая! Ей надо принести хоть какую‑то одежду!» Она бросила взгляд на Мередит и поняла, что та думает о том же. Решено: приносим Елене одежду; в первую очередь – нижнее белье.
Когда Бонни приблизилась к Елене, смущаясь, как будто никогда в жизни не целовалась, Кэролайн взорвались.
– Они все продолжают, и продолжают, и продолжают! («Ну визжать‑то зачем?» – подумала Бонни.) – С ума спятили, что ли? Последний стыд потеряли?
О, ужас! После этих слов Бонни и Мередит снова захихикали. Захихикали, отлично понимая, что хихикать нельзя. Даже Стефан резко отвернулся. Он очень хотел быть. галантным по отношению к своей гостье, но у него получалось все хуже и хуже.
«Кстати, Кэролайн для него не просто гостья. Это девушка, с которой у них в свое время все зашло о‑о‑оченьдалеко». Когда Кэролайн охмуряла очередного парня, она тут же посвящала широкие массы во все подробности. «Зашло настолько далеко, насколько это вообще возможно с вампиром, – вспомнила Бонни, – то есть все‑таки не до самого конца. Ведь у вампиров, кажется, обмен кровью заменяет... да ладно, чего стыдиться: заменяет ЭТО». В общем, чья бы корова мычала...
Бонни бросила взгляд на Елену и увидела, что та как‑то странно разглядывает Кэролайн. Елена не то чтобы боялась ее  – скорее она очень сильно боялась занее.
– Ты в порядке? – прошептала Бонни. К ее удивлению, Елена кивнула, потом снова взглянула на Кэролайн и покачала головой. Она внимательно осмотрела Кэролайн снизу вверх, потом сверху вниз. У нее было такое выражение, которое бывает у врачей, потрясенных тем, в каком тяжелом состоянии находится пациент.
Потом она подплыла к Кэролайн, вытянув вперед руку.
Кэролайн отшатнулась от нее, словно брезгуя ее прикосновением. «Нет, она не брезгует, – поняла Бонни. – Она боится».
– Откуда я знаю, что ей взбредет в голову? – огрызнулась Кэролайн, но Бонни уже знала: она боится не этого. А чего? Что происходит? Елена боится за Кэролайн. Кэролайн боится Елены. Что все это значит?
Экстрасенсорное чутье посылало Бонни сигналы, от которых у нее по коже бежали мурашки. С Кэролайн что‑то было не так, причем это было что‑то новенькое – Бонни никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным.
А воздух... сгущался, как будто собиралась гроза.
Кэролайн резко развернулась и забежала за стул.
– Не подпускайте ее ко мне. Договорились? Если она еще раз до меня дотронется... – начала она, но тут Мередит изменила весь ход разговора, спокойно произнеся всего два слова.
– Что‑что? – широко раскрыв глаза, переспросила Кэролайн.

5

Дамон ехал куда глаза глядят, когда вдруг заметил эту девушку.
Она шла по улице в одиночестве, ее золотистые волосы развевались на ветру, а плечи обвисли под тяжестью сумок.
Дамой решил проявить галантность. Он мягко затормозил машину, подождал, пока девушка, сделав еще несколько широких шагов, поравняется с ним –che gumbel  – после чего стремительно вышел из машины и распахнул прямо перед ней дверцу автомобиля.
Звали девушку, как выяснилось вскоре, Дамарис.
Через несколько секунд «феррари» снова мчался но дороге с такой скоростью, что золотистые волосы Дамарис развевались как флаг. Она была совсем молоденькой и вполне заслуживала все те комплименты, которые он бесплатно расточал весь сегодняшний день и которые вводили женщин в состояние, похожее на трасе. «Очень кстати», – коротко подумал он. За целый день он почти исчерпал запасы воображения.
Но для того, чтобы льстить этому прелестному созданию с нимбом рыжевато‑золотых волос и молочно‑белой кожей, напрягать воображение не требовалось. Дамон не ожидал никаких осложнений и собирался оставить ее у себя на всю ночь.
«Veni, vidi, vici»,– подумал он, и его зловещая улыбка вспыхнула, как фары дальнего света. Ну, может, еще и не победил, поправил он себя, – но готов поставить «феррари» на то, что дело в шляпе.
Он остановил машину на возвышенности, с которой открывался «ах какой живописный вид», а когда Дамарис уронила сумочку и наклонилась, чтобы поднять ее, прямо перед его глазами оказалась задняя сторона ее шеи. Дивные золотистые локоны смотрелись на молочно‑белом фоне так изысканно!
Дамон поцеловал ее туда – порывисто, страстно. Он успел почувствовать, что кожа у Дамарис нежная, как у младенца, и теплая. Потом он предоставил ей полную свободу действий – ему стало интересно, даст ли она ему пощечину. Но она выпрямилась, потом несколько раз прерывисто вздохнула, а потом позволила обнять ее и целовать, целовать, целовать – пока она, робкая, разгоряченная, не затрепетала в его руках, а взгляд ее темно‑голубых глаз пытался остановить его и одновременно умолял не останавливаться.
– Мне... не надо было тебе разрешать... И больше я не разрешу. Я хочу домой.
Дамон улыбнулся. С его «феррари» все в порядке.
«Когда она сдастся окончательно, произойдет много приятного», – думал он, когда машина опять неслась вперед. А если у нее действительно такая хорошая фигура, как кажется под одеждой, можно оставить ее у себя на несколько дней. Или даже обратить ее.
Но теперь его что‑то смутно беспокоило. Конечно, дело в Елене. Он был сейчас так близко от нее, совсем радом с общежитием – и все‑таки не осмелился подняться к ней. Испугался, что сделает что‑нибудь такое... Черт возьми! То, что давно уже должен был сделать», – подумал он, чувствуя, что его охватывает ярость. А ведь Стефан был прав – сегодня с ним действительно что‑то не так.
Он даже не подозревал, что чувство отчаяния может быть таким острым. Вот что ему надо было сделать: втоптать брата лицом в грязь, свернуть ему шею, а потом подняться по старой узкой лестнице и взять Елену, хочет она того или нет. Он не сделал этого раньше только из слюнтяйства: ах какой ужас, она же будет верещать и вырываться, когда он приподнимет пальцами этот несравненный подбородок и вонзит в лилейно‑белое горло распухшие, ноющие клыки.
Тем временем до него продолжали доноситься какие‑то звуки.
– ... а ты как думаешь? – щебетала Дамарис.
Он был слишком взвинчен и слишком увлекся своими фантазиями, чтобы вспомнить, что она ему сейчас говорила, поэтому попросту отключил ее, и она тут же умолкла. Дамарис была хорошенькой, но una siomata –идиоткой. Теперь она сидела неподвижно. Золотистые волосы по‑прежнему развевались, но глаза стали пустыми, зрачки сузились и смотрели в одну точку.
Бесполезно. Дамон раздраженно зашипел. Воскресить фантазию не удавалось: теперь даже в тишине ему мешали воображаемые рыдания Елены.
Но если он обратит ее в вампира, никаких рыданий уже не будет, тихо подсказал внутренний голос. Дамон вздернул голову и откинулся в кресле, придерживая руль тремя пальцами. Когда‑то он уже хотел сделать ее своей Принцессой Тьмы, так почему бы не попробовать снова? Тогда она будет принадлежать ему вся, без остатка, а если ему и придется отказаться от ее человеческой крови... вообще говоря, он и сейчас ее не получает, разве не так? – вкрадчиво напомнил внутренний голос. Елена, бледная, сияющая Силой вампира, со светлыми, почти белыми волосами, в черном платье на молочно‑белой коже. Картинка, от которой сердце любого вампира забьется учащенно.
Теперь, когда она стала духом, он хотел ее еще сильнее. Даже когда Елена превратилась в вампира, она сумела сохранить многое из своей истинной натуры, и Дамон в один миг нарисовал в воображении ее облик. Ее сияние рядом с его тьмой. Она, такая светлая и нежная, – в его крепких руках в черной коже. От его поцелуев эти дивные губы беспомощно замрут. Он задушит ее поцелуями...
Кстати, что это за бред? Вампиры не целуются просто так, ради удовольствия, тем более с другими вампирами. Кровь, охота – вот единственная цель. Если поцелуи не нужны для того, чтобы завоевать жертву, они вообще ни для чего не нужны. Такой ерундой увлекаются только сентиментальные хлюпики вроде его брата. Супружеская пара вампиров может разделить между собой кровь жертвы, одновременно впиться в нее, контролировать ее сознание – и через это соединить свои сознания. Так они получают удовольствие.
И все равно Дамон чувствовал сильное возбуждение, когда представлял себе, что целует Елену, целует против воли, чувствуя, как гаснут ее безнадежные попытки вырваться, и через миг она уже отвечает на его поцелуй, отдается ему без остатка.
Я что, сошел с ума?» – недоумевал Дамон. Сколько он себя помнил, он еще ни разу не сходил с ума, так что и этой идее была своя привлекательность. Таким возбужденным он не чувствовал себя уже несколько столетий.
Тем лучше для тебя, Дамарис»,– подумал он. Он ужe доехал до того места, где Платановая улица уходила в Старый лес; дорога начинала петлять и была опасной. Несмотря на это, он повернулся к Дамарис, чтобы разбудить ее, и с удовлетворением заметил, что мягкий вишневый цвет ее губ был естественным, без всякой губной номады. Он легонько поцеловал ее и сделал паузу, чтобы оценить ее реакцию.
Наслаждение. Дамон увидел, как она обмякла и порозовела от поцелуя.
Он бросил взгляд на дорогу, а потом поцеловал ее снова, на этот раз более обстоятельно. Ее реакция опять привела его в восторг. Поразительно. То ли дело в количестве выпитой крови – еще никогда Дамон не пил так много крови за один день, – то ли в букете...
И тут он был вынужден переключиться на дорогу. Прямо перед машиной на дороге появился какой‑то маленький зверек ржаво‑рыжего цвета. Вообще‑то у Дамона не было привычки специально давить кроликов, дикобразов и прочую мелочь, но эта тварь умудрилась отвлечь его от важного дела. Он взялся за руль обеими руками, а его глаза стали черными и холодными, как глетчерный лед в глубине пещеры. Он направил машину прямо на рыжую тварь.
Кстати, не такая уж она и маленькая. Сейчас должно тряхнуть.
– Держись крепче, – бархатным голосом сказал он, обращаясь к Дамарис.
Зверь выскочил из‑под колес в самый последний момент. Дамон вывернул руль, чтобы догнать его, и увидел прямо перед собой канаву. Предотвратить аварию могло только сочетание сверхчеловеческих рефлексов вампира и идеально отлаженного механизма очень дорогой машины. К счастью, в распоряжении Дамона было и то и другое, его рефлексы и рефлексы машины сплелись в один крепкий жгут. Протестующее визжа, задымились шины.
И никакого толчка.
Дамон молниеносно выскочил из машины и огляделся. Странная тварь исчезла так же загадочно, как и появилось.
Sconosciuto. Бред.
Он пожалел, что выехал против солнца: яркий дневной свет больно ударил его но глазам. Но за ту секунду, что зверь был рядом, Дамон сумел его разглядеть. Так вот, он был каким‑то... перекошенным. С одной стороны – вытянутым, а с другой – похожим па веер.
Очень хорошо.
Он повернулся к машине, где Дамарис уже билась в истерике. Он был не в том настроении, чтобы миндальничать, поэтому попросту усыпил ее опять. Она откинулась на сиденье, а невытертые слезы так и остались сохнуть на ее щеках.
Дамон садился в машину в раздражении. Впрочем, теперь он знал, чем хочет заняться сегодня. Зайти в какой‑нибудь бар – дешевый и грязный или красивый и дорогой, неважно, – и найти другого вампира. Поскольку город Феллс‑Черч лежал на пересечении энергетических линий, сделать это было несложно. Вампиров и других созданий тьмы такие места привлекали, как нектар привлекает пчел.
Он хотел драться. Это было абсолютно нечестно: Дамон был сильнее всех известных ему вампиров, да вдобавок сейчас его до краев наполнял коктейль из крови  лучших дев города. Но ему было наплевать на честность. Он должен был на ком‑то выместить свое раздражение, чтобы (он снова сверкнул своей неподражаемой пламенной улыбкой) какой‑нибудь оборотень, вампир или гуль обрел вечный покой. Если повезет, то и не один. Потом – изысканная Дамарис на десерт.
Все‑гаки жизнь хороша. А не‑жизнъ, подумал Дамон, и его глаза. угрожающе заблестели за стеклами темных очков – еще лучше. Если он не может заполучить Елену немедленно, это еще не повод хандрить. Сейчас он выйдет на улицу, получит спою порцию удовольствий, наберется сил – и тогда отправится к этому ушлепку, своему младшему брату, и возьмет ее.
На миг его взгляд упал на собственное отражение в зеркальце заднего вида. То ли из‑за странной игры света, то ли из‑за какого‑то атмосферного явления, но ему показалось, что он видит из‑за темных очков свои глаза. Они были огненно‑красными.

6

– Я сказала: вон отсюда,– так же спокойно повторила Мередит, обращаясь к Кэролайн. – Ты наговорила такого, чего в приличных местах не говорят. Я знаю: мы сейчас в гостях у Стефана, и указать тебе на дверь может только он. Я делаю это за него лишь потому, что он никогда не сможет сказать девушке – тем более, посмею напомнить, своей бывшей девушке, – чтобы она выкатывалась ко всем чертям.
Мэтт откашлялся. Перед этим он отошел в угол, и все уже успели о нем забыть. Теперь он сказал:
– Кэролайн, мы с тобой слишком давно знакомы, чтобы нужны были формальности, и я должен сказать, что Мередит права. Если тебе хочется говорить про Елену то, что ты сейчас сказала, делай это как можно дальше от Елены. И, кроме того, я точно знаю одно. Что бы ни делала Елена, раньше... когда была здесь перед этим, – он осекся, и Бонни поняла, что он хотел сказать: когда Елена была человеком, – сейчас... если она на кого‑то и похожа, то на ангела. Она теперь... совсем... – Он замялся, подыскивая правильное слово.
– Чистая, – легко закончила за него Мередит.
– Вот‑вот, – согласился Мэтт. – Чистая, да. Все, что она делает, – чистое. И не то чтобы грязные слова, которые ты говоришь, могут как‑то ее замарать, просто мы не хотим слушать, как ты стараешься.
Послышалось сдавленное «спасибо». Это был Стефан.
– А я и так собиралась уходить, – процедила Кэролайн сквозь зубы. – У вас хватает наглости что‑то впаривать мне про чистоту? После того, что тут творилось? Признайтесь – вам просто понравилось на это смотреть. Ну, как целуются две девушки. А мотом вы собира...
– Хватит, – сказал Стефан бесцветным голосом, и Кэролайн внезапно взмыла в воздух, вылетела за дверь и опустилась на пол, поставленная невидимой рукой. Следом отправилась ее сумочка.
И дверь тихо закрылась.
Волоски на шее Бонни встали дыбом. Это была Сила, причем такая мощная, что экстрасенсорные чувства Бонни онемели от потрясения. Чтобы перенести Кэролайн по воздуху – а она была не маленькой девушкой... – да, для этого требовалась колоссальная Сила.
Не исключено, что Стефан изменился не меньше, чем Елена. Бонни взглянула на Елену и почувствовала, что спокойное озеро покрылось рябью. Из‑за Кэролайн.
«Все, хватит об этом думать, – решила Бонни. – Лучше сделаю что‑нибудь, чтобы тоже заслужить “спасибо” от Стефана».
Она похлопала Елену но коленке, а когда та обернулась, Бонни поцеловала ее.
Елена прервала поцелуй очень быстро, словно боясь снова устроить бедлам. Но Бонни сразу поняла, что имела в виду Мередит, когда сказала, что здесь нет ничего сексуального. Было ощущение, что Елена изучает ее, используя все органы чувств. Когда Елена отстранилась, она сияла, как и после поцелуя с Мередит, а всякое ощущение неловкости было снято чистотой этого поцелуя. Более того, Бонни показалось, что какая‑то часть гармонии Елены передалась и ей.
– ... лишний раз подумать, прежде чем брать ее с собой, – говорил Мэтт, обращаясь к Стефану. – Прости, что я встрял. Но я знаю Кэролайн – она могла еще полчаса здесь разоряться и так никуда и не уйти.
– Ну, этот вопрос Стефан решил, – сказала Мередит. – Или Елена тоже поучаствовала?
– Нет, только я, – сказала Стефан. – Мэтт прав: она могла стоять здесь и говорить до бесконечности. А я предпочитаю, чтобы Елену не оскорбляли в моем присутствии.
«Зачем они все это говорят?» – удивилась Бонни.
Мередит и Стефан были последними людьми на свете, которых можно было заподозрить в любви к светской болтовне, – но они сейчас обменивались фразами, в которых не было совершенно никакой необходимости. Вдруг она поняла: это ради Мэтта, который медленно, но решительно шел по направлению к Елене.
Бонни легко и стремительно снялась с места – практически вспорхнула. Потом она умудрилась пройти мимо Мэтта и не посмотреть на него, после чего присоединилась к болтовне (или, точнее, почтиболтовне) Мередит и Стефана. Все сошлись на том, что Кэролайн – неопасный враг: она никак не может уяснить, что все ее интриги против Елены регулярно бьют по ней самой. Бонни не сомневалась, что прямо сейчас Кэролайн задумывает новую интригу против них всех.
Она ведь, в сущности, очень одинока, – говорил Стефан, словно пытаясь хоть как‑то оправдать ее. – Ей хочется, чтобы ее любили, причем всю и без всяких условий, – а все равно вокруг нее вакуум. Получается, что всякий, кто узнает ее поближе, перестает ей доверять.
Да, она заранее обижена на весь мир, – согласилась Мередит. – Но могла же она проявить хоть какую‑то благодарность. Как‑никак неделю назад мы спасли ей жизнь.
«Они правы, но дело не только в этом», – подумала Бонни. Интуиция пыталась о чем‑то ей сказать – например, что с Кэролайн могло что‑то случиться еще до того, как они ее спасли, – но она так разозлилась на нее из за Елены, что отмахнулась от внутреннего голоса.
– А с какой стати кто‑то должен ей доверять? – спросила она у Стефана и украдкой оглянулась. Было попятно, что теперь Елена узнает где угодно и Мэтта, а сам Мэтт явно находился в полуобморочном состоянии.– Она красивая, это правда, но, кроме красоты, в ней нет ни‑че‑го‑шень‑ки. Она ни разу ни о ком не сказала доброго слова. Вечно играет в какие‑то игры, и... ну да, я знаю, никто из нас не ангел... но она все игры затевает только затем, чтобы поставить других в дурацкое положение. Я понимаю, она запросто может заполучить практически любого пария, какого захочет...– Бонни вдруг почувствовала острый укол ревности и заговорила громче, пытаясь заглушить это чувство, – но, если разобраться, все девушки как девушки, а Кэролайн – это просто пара длинных ног и пара больших...
И тут Бонни, замолчала, потому что Мередит и Стефан замерли, и у них на лицах появилось абсолютно одинаковое выражение: «Господи, только не это».
– И пара чутких ушей, – произнес за спиной у Бонни звенящий от ярости голос. У Бонни екнуло сердце.
Вот что бывает, когда отмахиваешься от предзнаменований.
– Кэролайн...
Мередит и Стефан сделали все, чтобы свести к минимуму жертвы и разрушения, но было поздно. Длинные ноги Кэролайн прошагали через всю комнату, а лицо у нее было такое, как будто она не хотела, чтобы ее ступни прикасались к полу в комнате Стефана. При этом свои туфли на высоких каблуках она почему‑то держала в руках.
– Я вернулась за темными очками, – сказала она все тем же звенящим голосом, – И услышала достаточно, чтобы понять, что на самом деле обо мне думают мои так называемые друзья.
– Нет, не достаточно, – в Мередит мгновенно проснулся оратор, а у Бонни так же мгновенно отнялся язык. – Ты услышала разговор раздраженных людей, которых ты только что оскорбила, и им нужно было выпустить пар.
– И вдобавок, – сказала Бонни, к которой неожиданно вернулся дар речи, – ну признай сама, Кэролайн: ты ведь хотела послушать, что мы говорим. Поэтому‑то и сняла туфли. Ты стояла за дверью и подслушивала. Скажешь, нет?
Стефан закрыл глаза.
– Это моя вина. Я должен был...
– Нет, не должен, – оборвала его Мередит и добавила, обращаясь к Кэролайн: – Если ты назовешь мне хоть одно произнесенное нами слово, где было вранье или преувеличение... Ну разве что, за исключением того, что сказала Бонни, но Бонни... Ладно, Бонни – это Бонни. Короче: если ты назовешь мне хоть одно слово, которое произнес кто‑то другой и которое было бы враньем, я тут же попрошу у тебя прощения.
Кэролайн не слушала ее. Кэролайн дергалась. У нее начался нервный тик; ее миловидное личико исказилось судорогой и побагровело от ярости.
– А ты попросишь у меня прощения, – сказала Кэролайн и обернулась вокруг своей оси, ткнув в каждого острым ногтем указательного пальца. – Вы все скоро пожалеете. А ты,– сказала она, глядя на Стефана, – если хоть раз еще попробуешь отрабатывать на мне свои вампирские приемчики, имей в виду: у меня есть друзья. Очень крутые друзья. И им будет интересно об этом узнать.
– Кэролайн, ты сегодня подписала клятву...
– И плевать на нее хотела.
Стефан встал. В маленькой комнатке с пыльными окнами было уже темно, и его тень от стоящего у кровати ночника легла прямо перед ним. Бонни увидела эту тень, и волоски на руках и шее у нее поднялись. Она ткнула Мередит. Тень была очень черной и очень большой. Тень Кэролайн была бледная, прозрачная и маленькая – пародия на тень Стефана.
Ощущение грядущей грозы вернулось. Бонни задрожала; она пыталась унять дрожь, но не могла; она чувствовала себя так, как будто ее бросили в ледяную воду. Холод пробрался до самых костей и теперь слизывал остатки тепла, слой за слоем, как прожорливый великан, и вот ее уже била крупная дрожь...
В сумраке с Кэролайн что‑то происходило... Из нее что то сыпалось, или в нее что‑то входило... – а может, и то и другое одновременно. В любом случае, это что‑то было совсем‑рядом с ней – и рядом с Бонни тоже. Напряжение становилось невыносимым, Бонни чувствовала, что задыхается, а ее сердце бешено заколотилось. Мередит – рассудительная, благоразумная Мередит – беспокойно заерзала рядом с ней.
– Что проис... – шепотом начала она.
И тут, словно существа во тьме искусно подогнали все одно к одному, дверь в комнату Стефана с шумом захлопнулась, лампочка – обычная электрическая лампочка – погасла, а старые шторы, закатанные на окне, с шумом опустились, и комната погрузилась в кромешную тьму.
Тогда Кэролайн завизжала. Это был ужасающий звук – плотный, словно его содрали с ее позвоночника, как кусок мяса, а потом вытолкнули через глотку.
Бонни тоже завизжала: она просто не смогла сдержаться. Впрочем, это был не визг – скорее уж безголосый выдох. Во всяком случае, он никак не мог сравниться с колоратурой, которую выдала Кэролайн. Слава богу, Кэролайн больше не кричала, и Бонни сумела подавить следующий вопль, который готовился вырваться из ее гортани. Впрочем, задрожала она еще сильнее. Мередит крепко обняла ее, но темнота и тишина от этого не исчезли, а дрожь Бонни все не унималась, поэтому Мередит встала и бесцеремонно передала подругу Мэтту. Тот явно смутился, но все‑таки неуклюже попытался ее обнять.
– Сейчас глаза привыкнут, и станет не так темно, – проговорил он. Его голос был хрипловатым, как будто у него пересохло в горле, но слова, которые он произнес, были в этой ситуации лучшим лекарством из всех возможных, поскольку больше всего на свете Бонни боялась темноты. В темноте были какие‑то существа,которых никто, кроме Бонни, не видел. Ее била дрожь, но она, с помощью Мэтта, нашла в себе силы устоять на ногах – и вдруг ахнула, одновременно услышав, как ахнул Мэтт.
Елена светилась в темноте. И не просто светилась. В сиянии у нее за спиной была отчетливо, совершенно явно видна пара...
Пара крыльев.
– К‑к‑крылья, – пролепетала Бонни, заикаясь не столько от благоговения или страха, сколько просто от дрожи. Мэтт вцепился в нее, как ребенок. Он явно был не в силах ничего сказать.
Крылья шевелились в такт с дыханием Елены. Она стояла, зависнув в воздухе, но на этот раз абсолютно неподвижно. Она вытянула вперед одну ладонь, расставив пальцы, как будто на что‑то возражала.
Елена говорила. Она говорила на каком‑то языке, которого Бонни никогда прежде не слышала, да и вообще сильно сомневалась, что на нем говорит хоть один из живущих на земле народов. Слова были тонкие, с острыми краями, похожие на мириады хрустальных частиц, которые рассыпались, упав с какой‑то невероятной высоты.
И тут Бонни поняла, что эти слова становятся ей почти ясны, потому что ее собственные экстрасенсорные способности питала исходящая от Елены невероятная Сила. Эта Сила перекрывала темноту и уже начала отгонять ее прочь, так что таящиеся в темноте существа помчались врассыпную, и скрип их когтей доносился со всех сторон. Слова, острые, как льдинки, неслись за ними вслед, и теперь они были преисполнены презрения...
А Елена... Елена стала такой же потрясающе красивой, как тогда, когда превратилась в вампира, – и почти такой же бледной.
Но Кэролайн тоже что‑то выкрикивала. Она произносила мощные заклинания черной магии, и Бонни показалось, что из ее рта извергаются всевозможные порождения тьмы и ужаса – ящерицы, змеи, пауки с бесчисленными ногами.
У нее на глазах происходил поединок магий. Но как Кэролайн сумела так хорошо овладеть черной магией? В отличие от Бонни, она не была наследственной ведьмой.
За стенами комнаты по всему периметру слышался странный звук, похожий на шум вертолета. Вупвупвуп‑вупвуп... От этого звука Бонни стало еще страшнее.
И все‑таки она должна была что‑то предпринять. Она была кельткой по крови, экстрасенсом – потому что так вышло, и сейчас у нее не было выбора. Она должна была помочь Елене. Медленно, словно преодолевая ураганный ветер, Бонни подошла к Елене и положила руку на ее руку, делясь с ней своей Силой.
Елена стиснула ее пальцы, и Бонни поняла, что по другую сторону от Елены стоит Мередит. Стало светлее. Скребущиеся существа, похожие на ящериц, побежали, спасаясь от света, визжа и наскакивая друг на друга.
Потом Бонни поняла, что Елена обмякла. Крылья исчезли. Темные скребущиеся существа тоже пропали. Елена прогнала их. Она задействовала белую магию, но при этом потратила неимоверное количество энергии.
– Она сейчас свалится, – прошептала Бонни, глядя на Стефана. – Слишком сильная магия...
Стефан повернулся к Елене, но в тот же миг в комнате стремительно произошло несколько событий – словно несколько раз вспыхнул свет.
Вспышка. Жалюзи с бешеным треском заворачиваются наверх.
Вспышка. Загорается лампа, и оказывается, что она в руках у Стефана, – видимо, он пытался ее починить.
Вспышка. Дверь в комнату Стефана медленно, со скрипом приоткрывается, словно в отместку за то, что ее перед этим так резко захлопнули.
Вспышка. Кэролайн, тяжело дыша, падает на четвереньки, Елена победила...
Елена начинает падать.
Только тот, кто обладает сверхчеловеческой реакцией, мог ее подхватить, тем более если перед этим он стоял в противоположном конце комнаты. Но Стефан успел перебросить лампу Мередит и с такой скоростью преодолел расстояние, отделявшее его от Елены, что Бонни не успела за ним уследить. Сейчас он уже держал Елену в объятиях.
– Дьявол,– сказала Кэролайн. Тушь для ресниц размазалась по ее лицу, отчего она стала не слишком похожа на человека. Она смотрела на Стефана с откровенной злобой. Ответный взгляд Стефана был серьезным – нет, суровым.
– Не призывай дьявола, – очень тихо сказал он. – Неподходящее место. Неподходящее время. Он может услышать и сам призвать тебя.
– А то он этого не сделал, – ответила она, и в этот момент в ней было что‑то жалкое. Она была сломлена. Она как будто запустила какой‑то механизм, который была не в силах остановить.
– Что ты говоришь, Кэролайн? – Стефан присел перед ней на корточки. – Ты хочешь сказать, что уже... заключила сделку...
– Ты ушиблась? – вдруг непроизвольно спросила Бонни, и зловещая атмосфера моментально развеялась. На полу была кровавая полоса от сломанного ногтя Кэролайн, которая, упав на колени, испачкалась в этой крови. Бонни тут же показалось, что у нее самой болит палец, на котором сломался ноготь. Но тут Кэролайн протянула трясущуюся руку к Стефану. Сочувствие исчезло и сменилось приступом тошноты.
–Хочешь лизнуть? – спросила Кэролайн. Ее голос и лицо изменились до неузнаваемости, и она не пыталась это скрыть. – Не прикидывайся, Стефан, – издевательски продолжала она, – ты ведь снова начал пить человеческую кровь. Или не человеческую? Я ведь даже не знаю, во что она превратилась сейчас. А вы летаете вдвоем? Как пара летучих мышей?
– Кэролайн, – шепотом сказала Бонни, – разве ты не видела? У нее крылья...
– ... точь‑в‑точь как у летучей мыши. Или как у вампира. Я поняла: Стефан опять ее...
– Я видел, – глухо сказал Мэтт, стоя за спиной у Бонни. – Они не похожи па крылья летучей мыши.
– Кое у кого нет глаз? – спросила Мередит, стоя у лампы. – Смотрите. – Она наклонилась и тут же выпрямилась. В руках у нее было длинное белое перо. Оно переливалось в свете лампы.
– Ага. Значит, она теперь белая ворона, – сказала Кэролайн, – Все сходится. Но у меня в голове не укладывается, как вы все – все! – ходите перед ней на цыпочках, как будто она принцесса. Ты теперь общая любимица? Да, Елена?
– Прекрати, – сказал Стефан.
– Обращаю ваше внимание: общая,– фыркнула Кэролайн.
– Прекрати.
– А как ты сейчас со всеми целовалась! Со всеми по очереди. – Она театрально содрогнулась. – Вы все сделали вид, что у вас отшибло память, но я‑то помню...
– Прекрати, Кэролайн.
– ...прежнюю Елену.
«Она говорит наигранно‑приторным голосом, но скрыть яд не получается», – подумала Бонни.
– И все, кто тебя знал, тоже помнят, кем ты была, а Стефан не осчастливил нас своим появлением. Ты была…
– Кэролайн, остановись немедленно...
– ... шлюхой, и больше никем. Дешевой общедоступной шлюхой!

7

Все одновременно ахнули. Стефан побелел, его губы сжались в ниточку. Бонни задохнулась – столько всего ей захотелось сказать, объяснить; напомнить Кэролайн о ее собственном поведении. Пусть парней у Елены было столько, сколько звезд на небе, – она же бросила их всех, когда влюбилась. Кэролайн не могла не знать об этом.
– Что, нечем крыть? – издевалась Кэролайн. – Не можете придумать в ответ ничего остроумного? Летучая мышь откусила вам языки? – Она рассмеялась наигранным, стеклянным смехом, а потом, словно не в силах сдержаться, стала произносить слова – все те слова, которые не принято говорить в обществе. Большую часть из этих слов Бонни иногда доводилось произносить вслух, но здесь и сейчас они превратились в какой‑то поток отравленной энергии. Слова громоздились друг на друга, набухали, и стало понятно, что сейчас произойдет что‑то страшное. Такая мощная энергия должна куда‑то выплеснуться...
«Что это за отзвук?» – подумала Бонни, когда звуковые волны стали еще гуще...
Стекло,– мелькнуло у нее в голове.–Надо держаться подальше от стекла.
У Стефана хватило времени ровно на то, чтобы обернуться к Мередит и крикнуть:
– Бросай лампу!
И Мередит, которая не просто молниеносно соображала, но была бейсболисткой – питчером с показателем 1,75, схватила лампу и швырнула ее к... нет, в...
– лампа взорвалась прямо в воздухе –
… раскрытое окно.
Такой же взрыв донесся из‑за закрытой двери ванной. Это лопнуло зеркало.
Кэролайн дала Елене пощечину.
От удара на щеке размазалась кровь, и Елена осторожно потрогала кровавый след пальцами. Кроме того, там отпечаталась ладонь Кэролайн – белое пятно, которое тут же покраснело. У Елены стало такое лицо, что даже камень расплакался бы, глядя на нее.
И тогда Стефан сделал, по мнению Бонни, что‑то очень странное. Он осторожно положил на пол Елену, поцеловал ее запрокинутое лицо и подошел к Кэролайн.
Он взял ее руками за плечи, но не встряхнул, а просто стиснул, заставляя ее стоять на месте и смотреть прямо ему в глаза.
– Кэролайн, – сказал он, – остановись. Вернись. Ради старых друзей, которые волнуются за тебя, – вернись. Ради родных, которые любят тебя, – вернись. Ради своей бессмертной души – вернись. Вернись кнам!
Кэролайн испепеляла его ненавидящим взглядом.
Стефан взглянул на Мередит.
– Если честно, я это плохо умею делать, – криво усмехнувшись, сказал он. – Мы, вампиры, вообще... не мастера по этой части.
Он обернулся к Елене и ласково спросил:
– Ты поможешь, любовь моя? Попробуешь еще раз выручить старую подругу?
Но Елена уже шла на помощь. Пошатываясь, она поднялась на ноги, сначала придерживаясь за кресло‑качалку, а потом – за Бонни, которая изо всех сил помогала ей совладать с силой земного тяготения. Елену мотало из стороны в сторону, как новорожденного жирафа на роликовых коньках, и Бонни, которая была ниже почти на пол головы, испугалась, что не удержит ее.
Стефан мотнулся к ним, но его опередил Мэтт. Он подхватил Елену с другого бока.
Потом Стефан развернул Кэролайн, так что она оказалась лицом к лицу с Еленой.
Бонни и Мэтт поддерживали Елену за талию, так что руки ее были свободны. Елена стала делать странные пассы – словно рисовала перед лицом у Кэролайн какие‑то геометрические фигуры, причем все быстрее и быстрее. Она то сжимала руки в кулаки, то разжимала, каждый раз по‑разному расставляя пальцы. Движения были абсолютно осмысленными – Елена явно знала, что делает. А Кэролайн следила за ее пассами как завороженная, но по ее глухому рычанию было понятно, что происходящее ей очень не правится.
«Это магия, – зачарованно думала Бонни. – Белая магия. Она призывает на помощь ангелов – это так же ясно, как то, что Кэролайн призывала демонов. Вот только хватит ли у нее сил вырвать Кэролайн из объятий тьмы?»
И наконец, словно заканчивая обряд, Елена наклонилась и поцеловала Кэролайн в губы.
Тут‑то все и началось. Кэролайн каким‑то чудом сумела высвободиться из объятий Стефана и попыталась вцепиться ногтями Елене в лицо. Вещи сами собой поплыли по воздуху. Мэтт попытался перехватить руку Кэролайн, но получил кулаком в живот, сложился вдвое и получил еще один удар – ребром ладони по шее сзади.
Стефан не стал держать Кэролайн – он подхватил Елену и начал выводить ее и Бонни из зоны бедствия. Видимо, он решил, что Мередит в состоянии позаботиться о себе сама, – и не ошибся. Кэролайн замахнулась, но Мередит была начеку. Она перехватила сжатую в кулак руку и толкнула Кэролайн в ту сторону, куда был нанесен удар. Та, перекувырнувшись, упала на кровать, тут же вскочила и опять ринулась на Мередит. Она вцепилась Мередит в волосы, но та сумела вырваться, оставив в руке Кэролайн клок волос, после чего нанесла ей сокрушительный удар кулаком прямо в челюсть. Кэролайн рухнула как подкошенная.
Бонни радостно завопила, отказываясь этого стыдиться. Потом она бросила взгляд на распростертую Кэролайн и заметила, что ногти у той снова стали прежними – длинными, крепкими, изогнутыми, красивыми ни один не сломан, ни один не потрескался.
Это сделала Елена? Похоже, что да. Кто же еще? Несколько пассов и один поцелуй – и вот Елена вылечила ей руку.
Мередит массировала кисть.
– Никогда бы не подумала, что бить человека по лицу так больно, – сказала она. – В кино про это почему‑то не говорят. А парням тоже больно?
Мэтт покраснел.
– Я... хм. Вообще‑то я ни разу...
– Всем, – коротко сказал Стефан. – Даже вампирам. Ты в порядке, Мередит? Просто, если что, Елена могла бы...
– Нет, все нормально. У нас с Бонни есть одно дело, – она кивнула Бонни, и та слабо кивнула ей в ответ, – За Кэролайн отвечаем мы, и мы могли бы догадаться, почему она вернулась. Она ведь без машины. Я уверена, что она спустилась, стала звонить, чтобы ее забрали, но что‑то не срослось, и ей пришлось опять подняться. Мы должны отвезти ее домой. Прости нас, Стефан. Визит получился не самым удачным.
Вид у Стефана был хмурый.
– Елена совсем вымоталась, – сказал он. – Честно говоря, я даже не предполагал, что у нее на это хватит сил.
Вмешался Мэтт:
– В общем, так. Сегодня за рулем я, и я тоже несу ответственность за Кэролайн. Пусть я не девушка, но все‑таки я человек.
– Может, мы заглянем завтра? – спросила Бонни.
– Думаю, так будет лучше всего, – сказал Стефан. – Даже не очень хочется ее отпускать, – добавил он, хмуро глядя на лежащую без сознания Кэролайн. – Я боюсь за нее. Очень боюсь.
– Почему? – быстро и требовательно спросила Бонни.
– Мне кажется... Может, об этом пока рано говорить, но мне кажется, что она попала во власть каких‑ то злых сил, вот только я совершенно не понимаю, каких. Боюсь, что разбираться в этом придется всерьез.
Бонни опять показалось, что по ее спине пробежала струйка ледяной воды. А где‑то совсем рядом был целый океан ледяного страха, готовый в любой момент захлестнуть ее и в мгновение ока утянуть на дно.
– Но я точно знаю одно: то, что она сегодня вытворяла, было слишком странно даже для Кэролайн, – добавил Стефан. – И еще кое‑что. Не знаю, что слышали вы, когда она ругалась, а я услышал, что одновременно с ее голосом звучал какой‑то другой. И этот второй голос ее подзуживал. – Он повернулся к Бонни. – Ты его слышала?
Бонни попыталась вспомнить. Что там были за отзвуки? Каждый раз – за миг до того, как начинала говорить Кэролайн. Нет – меньше чем за миг. И даже не отзвук ‑ отзвук отзвука.
– А из‑за того, что произошло сейчас, все может стать еще хуже. Она призвала дьявола в тот момент, когда комната была полна Силой. А поскольку весь город стоит в центре пересекающихся энергетических линий, это очень серьезно. В такой ситуации... Эх, как бы мне хотелось, чтобы рядом был толковый парапсихолог.
Бонни поняла, что все подумали про Алариха.
– Я попробую его вызвать, – сказала Мередит. – Но вообще, он в последнее время занимается своей наукой то на Тибете, то в Тимбукту, так что даже сообщения доходят до него с задержкой.
– Спасибо, – Стефану явно полегчало.
– Напоминаю, что мы должны отвезти Кэролайн, – хладнокровно сказала Мередит.
– Извини, что мы ее привели, – громко добавила Бонни, втайне надеясь, что Кэролайн услышит эти слова.
Потом они попрощались с Еленой, плохо представляя себе, что может произойти. Но Елена просто улыбнулась каждому и дотронулась до их рук.
То ли по счастливой случайности, то ли по благословению свыше, но в дороге Кэролайн пришла в себя. Когда машина въехала на дорожку, ведущую к ее дому, она уже была похожа на человека, который плохо себя чувствует, но соображает вполне здраво. Мэтт помог ей выйти из машины и под руку довел до двери, которую на звонок открыла мать Кэролайн. Эта робкая, изможденная, похожая на мышку женщина, казалось, ни капли не удивилась тому, что прекрасным летним вечером дочку передают ей с рук на руки в таком состоянии.
Мэтт высадил девушек у дома Бонни, где они в напряженных раздумьях провели остаток вечера. Когда Бонни засыпала, в ее голове звучала ругань Кэролайн.

Дорогой дневник!
Сегодня вечером что‑то случится.
Я не умею ни говорить, ни писать, толком не помню, как печатать на клавиатуре, но я посылаю свои мысли Стефану, а он их записывает. У нас нет секретов друг от друга.
Итак, теперь это мой дневник. И...
Сегодня утром я опять проснулась. Я опять проснулась! За окном опять было лето, и все было зеленым. Нарциссы все в цвету. Еще у меня были гости. Я плохо понимаю, что это за люди, но у трех из них цвета сильные и яркие. Я их поцеловала, чтобы больше уже никогда не забыть.
Четвертая была другой. Я видела только грязный цвет и черные полоски. Мне пришлось пустить в ход сильные заклинания белой магии, чтобы она не привела в комнату Стефана темных существ.
Я засыпаю. Я хочу быть со Стефаном, хочу чувствовать, как он меня обнимает. Я люблю Стефана. Я готова сделать что угодно, только бы всегда быть с ним. Он спрашивает: даже летать перестанешь? Даже летать перестану, лишь бы быть рядом с ним и защитить его от любых опасностей. Пожертвую чем угодно, только бы защитить его. Даже жизнью.
А теперь я хочу к нему.

Елена

А Стефану очень неловко, что он пишет в дневнике Елены, но он должен кое‑что добавить – вдруг ей когда‑нибудь захочется это прочитать,чтобы все вспомнить.
Я записываю ее мысли в виде предложений, но поступали они ко мне не так. Я бы сказал, что они поступали в виде отдельных фрагментов‑мыслей. Вампиры привыкают переводить повседневные мысли людей в цельные предложения, но мысли Елены нуждаются в иной расшифровке. Обычно они представляют собой яркие картинки с вкраплениями одного двух слов.
«Четвертая», о которой она говорит, – это Кэролайн Форбс. Насколько я знаю, Елена знакома с Кэролайн почти с пеленок. Что меня смутило: сегодня Кэролайн пыталась причинить ей вред чуть ли не всеми возможными способами, но, тем не менее, читая разум Елены, я не обнаружил там не только никаких злых чувств, но даже обиды. Чтение такого разума вызывает едва ли не страх.
И вот на какой вопрос мне очень хотелось бы ответить: что происходило с Кэролайн то короткое время, что ее держали в плену Клаус и Тайлер? И насколько сегодня она действовала по своей собственной воле? Может быть, в ней, как зловонные миазмы, остались какие‑то частички ненависти Клауса? Или в Феллс‑Черч появился новый враг?
И – самое главное – что нам с этим делать?Стефан,которого оттаскивают от компьютера.

8

Стрелки старомодных часов показывали три ночи, когда Мередит неожиданно проснулась от беспокойного сна.
И тут же закусила губу, чтобы не заорать. Над ней склонилось перевернутое лицо. Последнее, что Мередит помнила перед тем, как уснуть, – как она лежала на спине в спальном мешке и разговаривала с Бонни про Алариха.
И вот теперь Бонни нависала над ней, только лицо ее было перевернуто, а глаза закрыты. Она стояла на коленях у подушки Мередит, и их носы едва не соприкасались. Добавим к этому странную бледность ее щек и быстрое теплое дыхание, щекотавшее лоб Мередит, – и любой – любой, настойчиво твердила себе Мередит, – был бы обречен на то, чтобы вскрикнуть.
Мередит глядела в полумраке на эти жуткие закрытые глаза и ждала, когда Бонни что‑нибудь скажет.
Но Бонни села, потом встала, а потом, двигаясь спиной вперед, идеально ловко дошла до стола, где заряжался мобильник Мередит, и взяла его в руки. Видимо она включила встроенную видеокамеру – по крайней мере, она открыла рот и стала жестикулировать и что‑то говорить.
Это было невыносимо жутко. Не было никаких сомнений в том, что доносится из уст Бонни. Это была речь, звучащая задом наперед. Непонятные звуки, то гортанные, то высокие, складывались в ритмический рисунок, который все знают по фильмам ужасов. Но говорить так специально... никто, никакой человеческий разум на это не способен. У Мередит появилось странное ощущение, что это какое‑то существо пытается дотянуться до них своим сознанием, докричаться сквозь невообразимые измерения.
«Может быть, оно и живет задом наперед, – думала Мередит, пытаясь отвлечься, пока путающие звуки все лились и лились, – и ему кажется, что задом наперед живем мы. Может быть, мы с ним просто... не пересекаемся...»
Она поняла, что ее силы на исходе. Ей уже стало казаться, что она понимает смысл этих слов и даже целых фраз, произнесенных в обратном порядке, и там не было ничего приятного. Пожалуйста, ну пусть это прекратится, и прекратится немедленно.
Завывания, бормотания...
Лязгнув зубами, Бонни закрыла рот. Звуки оборвались. А потом, словно на видеозаписи, прокрученной задом наперед на замедленной скорости, она, пятясь, дошла до спального мешка, присела на корточки, заползла в мешок, положила голову на подушку – и за все это время ни разу не открыла глаз.
Мередит никогда не видела и не слышала ничего более страшного – а уж страшного Мередит видала и слышала немало.
И еще. Оставить запись до утра Мередит просто не могла, как не могла она, скажем, взлететь. По крайней мере, без посторонней помощи.
Она встала, на цыпочках дошла до стола, взяла мобильник и вышла в соседнюю комнату. Там она подключила телефон к своему компьютеру, чтобы прослушать это записанное задом наперед сообщение по‑нормальному.
Она послушала его один раз, второй и приняла решение: Бонни вообще не должна его слышать. Она перепугается до одури, и тогда друзья Елены лишатся возможности взаимодействовать с паранормальным миром.
Помимо неестественно звучащего голоса, там были еще и звериные завывания... а уж сам голос ни в коем случае не был голосом Бонни. Это вообще не был человеческий голос. Когда запись воспроизводилась в нормальном направлении, он звучал едва ли не страшнее, чем в обратном, – и, возможно, это означало, что, кем бы ни было это существо, для него было естественно говорить задом наперед.
Сквозь завывания, искаженный смех и звериные звуки, словно бы доносившиеся прямо из саванны, Мередит сумела разобрать и человеческие голоса. И хотя от такой работы волоски у нее на коже встали торчком, будто на морозе, она постаралась вычленить из этой какофонии слова. Мередит стала соединять слова, и вот что у нее получилось:
«Прара... бушшш... денннйе... бу‑у‑удет... ф‑ф‑ф‑ф... не... запиыммммм и с‑с‑с‑с... тражжжж... иым. МЫЫЫЫЫЫЫ с та.... БОЙЙЙЙЙ... да‑а‑ал жныыыыыы бытьрядомммммм.... ка‑а‑а... гда‑а‑а‑а... она пра‑а‑а будитц‑ц‑ц‑ца. ПОТОМ... назззззззз... („ней"? или это было просто завывание?) ужжжжжене… буууудет. ЭТОРРРРРР... абоута... длядруууу... гих‑х‑х‑х‑х… рукхххх...»

Вооружившись бумагой и ручкой, она записала:

Пробуждение будет внезапным и страшным.
Мы с тобой должны быть рядом, когда она пробудится. Потом нас (с ней?) уже не будет. Это работа для других рук.

Мередит аккуратно положила ручку рядом с расшифрованным сообщением.
Потом она вернулась в комнату, опять залезла в спальный мешок и, свернувшись калачиком, некоторое время пристально смотрела на неподвижную Бонни, как кошка на мышиную нору, пока, наконец, вожделенная усталость не унесла ее в черноту.

– Что я сказала? – Утром Бонни была искренне ошарашена. Она вела себя как образцовая хозяйка – выжимала грейпфрутовый сок, размешивала злаковые хлопья; впрочем, яичницу готовила Мередит.
– Я рассказала уже три раза. Думаешь, на четвертый что‑то изменится?
– Ладно, – моментально переключилась Бонни. – Пробуждаться будет Елена. Во‑первых, мы с тобой должны быть рядом, а во‑вторых, если кто и нуждается в том, чтобы пробудиться, так это она.
– Именно, – ответила Мередит.
– И вспомнить, кем она была.
– Точно, – ответила Мередит.
– А мы должны помочь ей вспомнить!
– Нет! – воскликнула Мередит, яростно орудуя лопаткой. – Нет, Бонни, ты сказала совсем не это, да я и сомневаюсь, что мы это сможем. В лучшем случае мы сможем научить ее делать какие‑то штуки, как Стефан. Завязывать ботинки. Укладывать волосы. Но ты сказала, что пробуждение будет внезапным и ужасным, – и ни словом не обмолвилась о том, что пробуждать ее будем мы. Ты сказала только, что мы должны быть рядом, потому что потом нас уже не будет.
Бонни задумалась. Повисла нехорошая пауза.
– Не будет? – выговорила она наконец. – В смысле рядом с Еленой? Или... я даже не знаю, как лучше сказать... Не будет вообще?
Мередит посмотрела на приготовленный завтрак и почувствовала, что у нее вдруг пропал аппетит.
– Не знаю, – призналась она.
– Стефан звал нас и сегодня, – настойчиво сказала Бонни.
– Стефан будет вести себя вежливо, даже если его проткнут осиновым колом.
– Я придумала, – неожиданно сказала Бонни. – Давай позвоним Мэтту. Можем заехать к Кэролайн... в смысле, если она нас примет. Посмотрим, не изменилась ли она за ночь. Потом подождем до обеда, и вот тогда позвоним Стефану и спросим, можно ли сегодня зайти повидаться с Еленой.
Когда они добрались до дома Кэролайн, ее мать сообщила, что Кэролайн больна и лежит в постели. Пришлось им втроем – Мэтту, Мередит и Бонни – ехать к Мередит без Кэролайн, но, пока они шли, Бонни, кусая губу, время от времени оборачивалась и смотрела на улицу, где жила Кэролайн. У ее матери тоже был нездоровый вид, а под глазами – синяки. В этом доме царило какое‑то напряжение, ощущение грядущей бури, которая вот‑вот расплющит его в лепешку.
Когда они добрались до Мередит, Мэтт стал возиться со своей машиной, которая все время требовала ремонта, а Бонни и Мередит пошли искать в гардеробе вещи, которые могли бы пригодиться Елене. Они будут ей великоваты, но это лучше, чем одежда Бонни, которая на несколько размеров мала.
В четыре часа они позвонили Стефану. Да, он с нетерпением их ждет. Они спустились и подобрали Мэтта.
Когда они доехали до общежития, Елена – к явному разочарованию Мэтта – не стала повторять вчерашний ритуал с поцелуями. А вот новой одежде она обрадовалась, хотя и не так, как обрадовалась бы прежняя Елена. Взмыв в воздух на метр от пола, она прижала одежду к лицу, шумно и глубоко задышала со счастливым видом, а потом, сияя, посмотрела на Мередит. Бонни взяла футболку и тоже понюхала ее, но не почувствовала ничего, кроме запаха кондиционера для ткани. Не пахло даже пляжным одеколоном Мередит.
– Прошу нас извинить, – беспомощно сказал Стефан, когда Елена, держа небесно‑голубую кофточку так, словно это котенок, внезапно расчихалась. Но на его лице была написана нежность, и Мередит, хотя и выглядела несколько обескураженной, тут, же заверила его, что ничего страшного, – наоборот, приятно, когда тебя так ценят.
– Она умеет определять, где сделана одежда, – объяснил Стефан. – Она не надевает ничего, что было произведено в потогонных мастерских.
– Я покупаю одежду только в тех местах, которые упоминаются в списке на сайте «Свободно от потогонок», – просто сказала Мередит, – Мы с Бонни должны тебе кое‑что рассказать, – добавила она. Она начала рассказывать Стефану о ночном пророчестве, а Бонни тем временем увела Елену в ванную и помогла переодеться в шорты (они пришлись впору) и небесно‑голубую кофточку (она оказалась чуть‑чуть великовата).
Этот цвет идеально оттенил цвет ее волос – спутанных, но по‑прежнему великолепных, однако, когда Бонни поднесла ей захваченное с собой зеркальце – все осколки старых зеркал уже были выметены, – Елена была озадачена, словно щенок, которого заставляют посмотреть на свое отражение. Бонни держала зеркало у нее перед лицом, а Елена то и дело выглядывала то с одной стороны зеркальца, то с другой, как играющий в прятки ребенок. Бонни смогла только расчесать спутанную золотую массу, ведь Стефан совершенно явно не знал, что с ней делать. Когда волосы Елены наконец стали гладкими и шелковистыми, Бонни с гордостью вывела ее из ванной, чтобы продемонстрировать остальным.
О чем тут же пожалела. Остальные были погружены в явно невеселый разговор. Бонни нехотя отпустила руку Елены, которая тут же вспорхнула – в буквальном смысле слова – на колени к Стефану и присоединилась к остальным.
– Разумеется, мы все это понимаем, – говорила Мередит. – Даже до того, как у Кэролайн поехала крыша, какие еще, по большому счету, были варианты? Но ведь...
– О каких вариантах речь? – спросила Бонни, усаживаясь на кровать рядом со Стефаном. – Вы о чем?
После долгой паузы Мередит встала, подошла к Бонни и приобняла ее.
Мы говорили, почему Стефану с Еленой надо уезжать из Феллс‑Черч, причем как можно дальше.
В первую секунду Бонни не отреагировала никак; умом она понимала, что должна что‑то почувствовать, но была слишком сильно потрясена, чтобы разобрать, что именно. Когда к ней вернулся дар речи, она, как будто со стороны, услышала собственный голос, который тупо произнес:
– Уезжать? Почему?
– Ты сама видела, почему. Вчера, – сказала Мередит, темные глаза которой были наполнены болью, а лицо – редкий случай – выражало нестерпимую муку. Но на данный момент Бонни не интересовала никакая мука, кроме ее собственной.
И теперь эта мука накрыла ее, как снежная лавина, и утопила в раскаленном снегу. В обжигающем льду. Каким‑то образом ей удалось просопротивляться достаточно долго для того, чтобы сказать:
– Кэролайн ничего не сделает. Она подписала клятву. Она знает, что нарушить ее – особенно после того, как... кое‑кто другой тоже ее подписал...
По‑видимому, Мередит рассказала Стефану о вороне, потому что он вздохнул и покачал головой, деликатно отстранившись от Елены, которая пыталась заглянуть ему в лицо. Она явно чувствовала, что случилась какая‑то беда, но не могла, попять, в чем дело.
– Меньше всего я хотел бы видеть рядом с Кэролайн своего брата, – Стефан нервно откинул темные волосы от глаз, как будто они напоминали ему о том, как они с Дамоном похожи друг на друга. – И не думаю, что угроза Мередит насчет соседок по общежитию поможет. Она слишком глубоко зашла во тьму.
Бонни внутренне содрогнулась. Во тьму. Эти слова пробуждали в ней мысли, которые были ей очень не по душе.
– Но подожди... – начал Мэтт, и Бонни поняла, что он испытывает те же чувства, что и она, – он ошеломлен, и его подташнивает, как будто они только что слезли с какой‑то дешевой карусели.
– Послушай меня, – сказала Стефан. – Есть и другая причина, по которой нам нельзя здесь оставаться.
– Какая другая причина? – медленно спросил Мэтт.
Бонни была слишком подавлена, чтобы говорить. У нее были свои мысли на этот счет, но они таились где‑то в глубинах подсознания. Каждый раз, когда они пытались выползти на поверхность, она запихивала их вглубь.
– По‑моему, Бонни уже поняла. – Стефан посмотрел на нее. Она посмотрела на него в ответ затуманившимися от слез глазами. – Феллс‑Черч, – мягко и грустно объяснил Стефан, – был основан на пересечении энергетических линий. Линии грубой Силы в земле, помните? Кто‑нибудь знает, участвовали ли Смоллвуды в выборе места для города?
Никто не знал. В старом дневнике Онории Фелл ничего не говорилось о том, чтобы семейство оборотней выбирало место расположения города.
– Что ж, если это случайность, то крайне неприятная. Город – или, лучше сказать, городское кладбище – был основан именно на том месте, где сходится множество энергетических линий. Из‑за этого город и стал маяком для сверхъестественных существ, злых... или не совсем злых, – тут он сконфузился, и Бонни поняла, что он имеет в виду себя. – Меня сюда что‑то притянуло. Других вампиров, как вы знаете, тоже. И каждый раз, когда здесь появляется новое существо, обладающее Силой, маяк начинает светить еще сильнее. Ярче. Привлекательнее для других существ, обладающих Силой. Получается дурной замкнутый круг.
И рано или поздно кто‑нибудь из них захочет познакомиться с Еленой, – закончила. Мередит. – Не забывай, Бонни, мы говорим о таких, как Стефан, только не таких благородных. И если они ее увидят...
От этой мысли Бонни едва не разрыдалась. У нее перед глазами возникли трепещущие белые перья, каждое из которых, медленно кружась, падало на землю.
– Но ведь... когда она только очнулась, она не была такой, – сказал Мэтт медленно и упрямо. – Она разговаривала. Она обладала разумом. И она не летала.
– Разговаривает она или нет, летает или ходит – все равно у нее есть Сила, – сказал Стефан. – Этого хватит для того, чтобы обычный вампир спятил. Спятил настолько, чтобы ему захотелось причинить ей вред, лишь бы заполучит эту Силу. А она не может никого убить или причинить вред. По крайней мере, я не могу себе этого представить. И у меня одна надежда, – сказал он, и его лицо потемнело, – отвезти ее куда‑нибудь, где она будет... под защитой.
– Но ее нельзя увозить, – сказала Бонни и услышала, что в ее голосе, против ее воли, зазвучали умоляющие нотки. – Разве Мередит не сказала тебе, о чем говорила я? Она должна очнуться. И мы с Мередит в этот момент должны оказаться рядом.
Потому что потом нас с ней уже не будет. Неожиданно все встало на свои места. И хотя эта мысль была не такой уж и страшной по сравнению с мыслью о том, что их вообще нигде не будет, хорошего в ней тоже было мало.
– Я не собирался ее увозить, пока она не научится хотя бы ходить, – сказал Стефан и, к удивлению Бонни, коротким движением приобнял ее за плечи. Обнял так же, как это делала Мередит, – как сестру, но только объятие было крепче и короче. – И ты даже не представляешь себе, как я рад, что ей предстоит пробудиться. И что вы окажетесь рядом, чтобы ей помочь.
– Но...
«Но в Феллс‑Черч время от времени будут появляться разные страшилища, – подумала Бонни. – А ты уедешь, и не будет никого, кто бы нас защитил».
Она подняла глаза и по выражению лица Мередит поняла, что та знает, о чем она думает.
– Вот что я скажу, – произнесла Мередит с самой осторожной и сдержанной своей интонацией. – Стефан и Елена уже отработали свое по части подвигов на благо этого города.
О да. Против этого возразить было нечего. Да и спорить со Стефаном, похоже, тоже было бессмысленно. Он уже принял решение.
И все равно они проговорили до темноты – обсуждали всевозможные варианты и сценарии и обдумывали пророчество Бонни. К окончательному выводу так и не пришли, но по крайней мере проработали несколько возможных планов. Бонни настаивала на том, чтобы у них была возможность связаться со Стефаном, и уже была готова потребовать его кровь и волосы, если понадобится совершить заклятие вызова, но тот деликатно напомнил ей, что сейчас в их распоряжении есть мобильные телефоны.
Наконец пришло время уезжать. Люди проголодались – и Бонни предположила, что и Стефан тоже. Когда он сидел с Еленой на коленях, он выглядел очень бледным.
Когда они стояли наверху у лестницы и прощались, Бонни старательно напоминала себе обещание Стефана, что Елена будет здесь, чтобы Бонни и Мередит могли ей помочь. Он ни за что не увезет ее, не предупредив их.
Но ведь они еще не прощаются.
А почему тогда всем казалось, что прощаются?

9

Когда Мэтт, Мередит и Бонни уехали, Стефан остался наедине с Еленой, целомудренно одетой в ночную рубашку, которую принесла Бонни. Темнота за окном успокаивала его уставшие глаза – уставшие не от дневного света, а от того, что ему пришлось сообщать добрым друзьям плохие новости. Но еще тяжелее, чем больные глаза, было мучительное ощущение проголодавшегося вампира. «Ничего, эту проблему мы скоро решим», – сказал себе Стефан. Когда Елена засыпала, он уходил в лес и находил белохвостого оленя. Никто не умеет выслеживать дичь лучше вампиров; никто не мог сравниться со Стефаном в охоте. И хотя для того, чтобы утолить его голод, нужно было несколько оленей, ни один из них не был серьезно ранен.
Но у Елены были другие планы. Спать ей не хотелось, а наедине с ним ей никогда не было скучно. Когда вдалеке затих шум машины, на которой приезжали их гости, она сделала то же, что делала всякий раз, когда на нее нападало такое настроение. Она подлетела к нему по воздуху и приподняла его голову. Ее глаза были закрыты, а рот полуоткрыт. Она ждала.
Стефан торопливо подошел к единственному целому окну и опустил штору – на тот случай, если какому‑нибудь ворону придет в голову подглядывать в окошко. Потом он вернулся. Елена, чуть‑чуть покрасневшая, была в той же позе, с по‑прежнему закрытыми глазами. Иногда Стефану казалось, что, когда Елена хочет поцелуя, она способна таким образом прождать целую вечность.
– Любимая; это действительно получится так, как будто я тебя использую, – сказал он и вздохнул, а потом наклонился и поцеловал ее – нежно и целомудренно.
Елена издала разочарованный звук, очень похожий на кошачье мурлыканье и закончившийся вопросительной ноткой. Она потерлась носом о его подбородок.
– Милая моя, любимая, – сказал Стефан, погладив ее по волосам. – Бонни распутала все и не сделала тебе больно? – Но исходящее от нее тепло уже затягивало его, и он терял силу воли. Верхняя челюсть уже начинала ныть.
Елена снова потерлась носом о подбородок – на этот раз требовательно. Он поцеловал ее чуть подольше. Рассуждая логически, он понимал, что она уже взрослая. Она была старше и неизмеримо опытнее, чем девять месяцев назад, когда они забылись в страстных поцелуях. Но его никогда не оставляло чувство вины, и он не мог не беспокоиться о том, что она не высказала своего согласия, находясь в здравом уме.
На этот раз мурлычущий звук был полон отчаяния. С нее довольно. Ни с того ни с сего она взлетела ему на руки, так что он вдруг оказался перед необходимостью держать на руках теплый, плотный сгусток женственности, и ее «Пожалуйста!» в ту же секунду зазвенело яснее, как звук хрусталя, по которому проводят пальцем.
Это было одно из первых слов, которое она научилась мысленно передавать ему, когда только очнулась, немая и невесомая. И – была ангелом она или нет – но она точно знала, что делает с ним это слово.
Пожалуйста!
– Милая моя малышка, – простонал он. – Любовь моя...
Пожалуйста!
Он поцеловал ее.
Наступило долгое молчание, а потом он почувствовал, что его сердце бьется все чаще и чаще. В его объятиях была теплая, обмякшая Елена, его Елена, когда то пожертвования ради него жизнью. Сейчас они были только вдвоем, они принадлежали друг другу, и Стефану не хотелось ничего менять. Этому наслаждению не мешала даже быстро усиливающаяся боль в верхней челюсти; она сменилась удовольствием от ощущения теплых Елениных губ, которые, дразня, приоткрылись под его губами подобно крыльям бабочки.
Стефан иногда думал, что Елена ближе всего к пробуждению в те мгновения, когда, как сейчас, пребывает как бы в полусне. Именно Елена всегда была инициатором подобных ситуаций, а он лишь подчинялся, не в силах отказать ей. Как‑то раз он попытался прервать поцелуй, и тогда Елена, прекратив телепатический разговор, отплыла в дальний угол, уселась среди пыли и паутины и... расплакалась. Стоя перед ней на коленях на жестком дощатом полу, он никак не мог ее утешить. Уговаривая Елену успокоиться, Стефан чуть было не расплакался сам, но все было тщетно, пока он вновь не заключил ее в свои объятия.
Тогда он пообещал себе, что никогда больше не допустит такой ошибки, поэтому сейчас его грызло чувство вины, которое, впрочем, становилось все более слабым Стефан испытывал потрясение каждый раз, когда Елена внезапно меняла положение своих губ; тогда ему приходилось пятиться, пока они наконец не оказались вдвоем на его кровати. Мысли Стефана стали обрывочными. Он мог думать только о том, что Елена снова с ним что она, такая волнующая и трепетная, сидит у него на коленях. А потом словно что‑то мягко взорвалось у него внутри, и ему больше не нужно было ни к чему себя принуждать.
На раздумья не осталось времени, к тому же мысли стали больше не нужны. Елена таяла в его объятиях, и волосы мягко струились меж его пальцев. Их сознания словно бы сплавились в единое целое. Боль в клыках, наконец, привела к закономерному результату: они удлинились и заострились. Стефан прикоснулся ими к Елениной нижней губе и ощутил такую яркую вспышку сладостной боли, что почти задохнулся.
А потом Елена сделала нечто, чего никогда не делала раньше. Мягко и аккуратно прихватив один из клыков Стефана ртом, она нежно сдавила его между губами.
Мир с бешеной скоростью закружился вокруг Стефана.
Только его любовь и их объединенные сознания удержали Стефана от того, чтобы прокусить ей губу насквозь. Вечно жаждущий крови древний вампирский инстинкт, который невозможно приручить, подстрекал его это сделать.
Но Стефан любил Елену, они были единым целым – и, кроме того, он не мог сдвинуться, ни на дюйм. Наслаждение словно парализовало его. И хотя его клыки терзала резкая боль, и они никогда не были такими длинными и такими острыми, он проколол ей нижнюю губу очень бережно и осторожно. Кровь медленно потекла в его горло. Кровь Елены, измененная ее пребыванием в мире духов. Эта кровь была прекрасна, полна молодых жизненных сил и чего‑то еще, присущего только самой Елене.
И все сразу встало на свои места, стало так, как должно быть. Неописуемо. Он никогда не пробовал ничего, подобного крови вернувшегося на землю духа. Она была преисполнена Силы и отличалась от человеческой крови не меньше, чем человеческая кровь отличалась от крови животных.
Человек не в силах представить себе удовольствие, которое испытывает вампир, когда кровь проскальзывает через его горло.
Сердце Стефана бешено забилось у него в груди.
Елена очень осторожно и деликатно обходилась с клыком, вонзившимся в ее губу.
Он мог ощущать ее удовлетворение от того, что крошечная жертвенная боль сменилась удовольствием, потому что она была связана с ним и потому что она принадлежала к редчайшей породе человеческих существ. Она действительно наслаждалась заботой о вампире, тем, что он нуждался в ней, она упивалась тем, что может кормить его. Она была одной из избранных.
Горячие мурашки пробежали по позвоночнику Стефана; кровь Елены заставляла вращаться этот мир.
Елена выпустила его клык, присосавшийся к ее нижней губе. Она позволила своей голове запрокинуться, оставив на виду незащищенную шею.
Ее напор был так силен, что Стефан не мог сопротивляться. Рисунок вен на шее Елены был так же хорошо знаком ему, как черты ее лица. И тогда...
Все хорошо. Все в порядке,– мелодично телепатировала ему Елена.
Стефан погрузил парные клыки в тоненькую жилку. Они были так бритвенно остры, что Елена, привыкшая ощущать укусы, совсем не почувствовала боли. И он, они оба, наконец, погрузились в процесс насыщения: рот Стефана наполнился невыразимо сладкой свежей Елениной кровью, а Елена, щедро отдавая себя, впала в полубессознательное состояние.
Существовала опасность, что он возьмет слишком много ее крови или не даст ей достаточно своей. Тогда Елена не сможет поддерживать в себе жизнь и умрет. Не то чтобы Стефану было нужно больше, чем крохотное количество ее крови, просто опасность такого рода существовала всегда, когда имеешь дело с вампирами. Но в конце концов все тревожные мысли были смыты прозрачной волной блаженства, подхватившей их обоих.

Мэтт рылся в карманах в поисках ключей. Все имеете – он, Бонни и Мередит – втиснулись на широкое переднее сиденье его развалюхи. Ему было стыдно, что она стояла рядом с «порше» Стефана. Обивка на заднем сиденье была так изодрана, что имела обыкновение прилипать к заднице того, кто на нем сидел, и Бонни легко уместилась на откидном сиденье, снабженном кое‑как сделанным ремнем безопасности, – между Мэттом и Мередит. Мэтт не спускал с нее глаз – в возбужденном состоянии она обычно не пристегивалась. А на обратном пути через Старый лес было много трудных поворотов, к которым не стоило относиться легкомысленно, даже если их машина будет там единственной.
«Никаких больше смертей, – думал Мэтт, отъезжая от общежития. – И даже чудесных воскрешений». Мэтт уже повидал столько сверхъестественного, что ему хватит по гроб жизни. Он чувствовал точь‑в‑точь то же самое, что и Бонни: он хотел, чтобы все встало на свои места, и он зажил бы старой доброй обычной жизнью.
«Без Елены, – издевательски прошептал внутренний голос, – даже не попытаешься за нее побороться».
Значит, так. У меня нет никаких шансов против Стефана в любой драке, даже если у того руки будут связаны за спиной, а на голове – мешок. Надо забыть об этом. Все кончено, хоть она меня и поцеловала. Теперь мы с ней друзья.
И все равно он по‑прежнему чувствовал теплые губы Елены на своих губах и нежные прикосновения, которые не приняты между «просто друзьями», хотя она об этом еще не знала. Он чувствовал тепло и упругую, танцующую гибкость ее тела.
Проклятие – она вернулась в идеальной форме – физической по крайней мере, думал он.
Жалобный голос Бонни врезался в приятные воспоминания.
– Именно в тот момент, когда я решила, что теперь все будет хорошо, – причитала она чуть не плача. – Именно в тот момент, когда я решила, что у нас, в конце концов все получится. Что все пойдет как надо.
Мередит сказала очень мягко:
– Я понимаю, это нелегко. Похоже, нам опять придется остаться без нее. Но нельзя думать только о себе.
– Мне – можно, – тусклым голосом сказала Бонни.
«И мне, – прошептал внутренний голос Мэтта. – По крайней мере в душе, чтобы никто не заподозрил, что я думаю только о себе. Дружище Мэтт; ну, Мэтт возражать не будет; какой отличный парень, этот Мэтт. А тут уникальный случай: дружище Мэтт решительно возражает. Но она выбрала другого, и что я могу? Похитить ее? Запереть и не выпускать? Попробовать взять ее силой?»
Эта мысль подействовала на него как холодный душ; Мэтт очнулся и стал внимательнее смотреть на дорогу. Каким‑то образом он ухитрился удачно проехать на автопилоте несколько крутых поворотов разбитой однополосной дороги, ведущей через Старый лес.
– Мы собирались вместе ходить в колледж, – не унималась Бонни. – А потом мы собирались вместе вернуться в Феллс‑Черч. Домой. Мы все распланировали, чуть ли не с самого детского сада, – и вот теперь Елена опять стала человеком, и я решила, что теперь все будет как раньше, как должно быть. Но все никогда, никогда в жизни не будет так, как раньше, – ее голос стал тише, и она закончила полувздохом‑полувсхлипом: – Получается так? – Это был риторический вопрос.
Мэтт и Мередит обнаружили, что смотрят друг на друга, пораженные остротой своей жалости и невозможностью утешить Бонни, которая обхватила себя руками и отшатнулась, когда Мередит попыталась к ней прикоснуться.
«Ну, Бонни есть Бонни: она любит устраивать представления», – подумал он, но прирожденная честность тут, же одернула его.
– По‑моему, – проговорил он медленно, – когда она только вернулась, мы все примерно так и думали. «Когда мы отплясывали там, в лесу, как психи», – мелькнула у него мысль. – По‑моему, мы рассуждали как‑то так: они спокойно заживут себе где‑нибудь в окрестностях Феллс‑Черч, и все вернется в привычную колею. И тут Стефан...
Мередит, всматриваясь вдаль за ветровым стеклом, покачала головой:
– Нет. Не Стефан.
Мэтт понял ее. Стефан пришел в Феллс‑Черч для того, чтобы вернуться к людям. А не для того, чтобы оторвать девушку от людей.
– Ты права, – сказал Мэтт. – Я как раз примерно об этом и думал. Они со Стефаном вполне могли придумать, как спокойно жить здесь. Или, по крайней мере, быть где‑нибудь рядом с нами. Это Дамон. Он пришел, чтобы увести Елену против ее воли, и от этого все изменилось.
– И вот теперь Елена и Стефан от нас уходят. Они уйдут и больше не вернутся, – простонала Бонни. – Ну зачем? Зачем Дамон это затеял?
– Стефан как‑то раз сказал мне, что Дамон любит затевать такое просто потому, что ему скучно. А сейчас он, скорее всего, сделал это, потому что ненавидит Стефана, – сказала Мередит. – Впрочем, я хотела бы, чтобы один‑единственный раз он оставил нас в покое.
– А какая разница, – теперь Бонни плакала по‑настоящему. – Значит, во всем виноват Дамой. Мне это уже неинтересно. Я просто не понимаю, почему все должно быть по‑другому!
– Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Или даже один раз, если ты сильный вампир, – с кривой улыбкой сказала Мередит. Никто не засмеялся. Тогда она добавила очень мягко: – Может быть, ты спрашиваешь не у тех людей. Может быть, только Елена сможет сказать, почему все должно поменяться, если она вспомнит, что с ней случилось там. На Другой Стороне.
– А я не говорю, что все должно меняться...
– Но оно меняется, – сказала Мередит еще мягче и с грустью. – Не видишь? Тут не в сверхъестественном дело – просто такова жизнь. Все мы растем...
– Понятно! Мэтт получил футбольную стипендию, ты уезжаешь в колледж, а потом ты выйдешь замуж!Может быть, у тебя даже будут дети! – Бонни умудрилась сказать это так, словно речь шла о чем‑то неприличном. – Я застряну в младшем колледже на веки вечные. А вы будете все такие взрослые, забудете про Стефана и Елену... и про меня, – закончила Бонни coвсем несчастным голосом.
– Стоп, – сказал Мэтт. Он всегда горой вставал на защиту обиженных и игнорируемых. В этот момент, несмотря на то что воспоминания о Елене были так свежи в сознании – и он не знал, сумеет ли хоть когда нибудь отделаться от ощущения этого поцелуя, – его потянуло к Бонни, которая стала такой маленькой и уязвимой. – Ну что ты такое говоришь? Я после колледжа вернусь и буду здесь жить. Не исключено, что я здесь и умру, в Феллс‑Черч. И я буду думать о тебе. То есть, если ты не против.
Oн погладил Бонни по руке, и она не отдернула руку, как она сделала, когда к ней прикоснулась Мередит. Она наклонилась к нему и уткнулась лбом в плечо. Когда же ее тело слегка содрогнулось, он без раздумий обнял ее.
– Мне не холодно, – сказала она, но не попыталась сбросить его руку. – Сегодня тепло. Мне просто... мне не правится, когда ты говоришь что‑то типа «не исключено, что я здесь и умру»... Осторожно!
– Мэтт, впереди!
– Ййе!.. – Мэтт, выругавшись, ударил по тормозам, выкручивая руль обеими руками. Бонни резко пригнулась, а Мередит застыла. Машина Мэтта была почти такой же старой, как его первая колымага, которой он лишился некоторое время назад, и никаких подушек безопасности в ней не было. По сути, это было лоскутное одеяло из деталей подержанных машин.
– Держитесь! – завопил Мэтт.
Машину пронесло вперед, завизжали шины, и, наконец, их всех сильно мотнуло, когда задние колеса съехали в канаву, а передний бампер ударился в дерево.
А потом все замерло. Мэтт выдохнул и отпустил руль, в который вцепился мертвой хваткой. Он стал поворачиваться к девушкам и оцепенел. Пошарив рукой, он включил лампочку, и то, что он увидел при свете, заставило его оцепенеть снова.
Бонни, как всегда в моменты сильной тревоги, повернулась к Мередит. Ее голова лежала на коленях подруги, а руки вцепились той в предплечье и в рубашку. Сама Мередит сидела вытянувшись, откинувшись назад, насколько это было возможно, – ноги уперлись в пол под приборной панелью, тело вжалось в сиденье, голова запрокинулась, а руки крепко прижали Бонни.
Лобовое стекло насквозь проткнула ветка дерева, похожая на шишковатое, ветвистое копье или сжатую руку какого‑то дикого земляного великана. Она торчала вплотную к основанию изогнутой шеи Мередит, а ее нижние веточки нависли над маленьким телом Бонни. Если бы Бонни не смогла пригнуться из‑за ремня безопасности, если бы она не успела юркнуть вниз так быстро, если бы Мередит не схватилась за нее...
Мэтт понял, что не может отвести взгляд от расщепленного, но очень острого конца ветки. Если бы его собственный ремень безопасности не помешал ему качнуться в эту сторону...
Мэтт услышал свое тяжелое дыхание. Машину заполнил запах хвои. Мэтт мог найти по запаху те места, где маленькие веточки поломались и стали выпускать сок.
Очень медленно Мередит подняла руку, чтобы сломать один из прутьев, нацелившихся ей прямо в горло, как стрела. Он не сломался. Пораженный, Мэтт тоже протянул руку, чтобы попытаться это сделать. Но, хотя веточка была ненамного толще его пальца, она оказалась слишком крепкой и даже не погнулась.
«Как закаленная сталь», – мелькнуло в его смятенном сознании. Но это же бред. Это живое дерево, я же могу потрогать обломки веток.
– Уф!
– Можно мне выпрямиться? – тихо спросила Бонни приглушенным голосом, поскольку она говорила, уткнувшись в ногу Мередит. – Пожалуйста. Пока оно меня не схватило. А оно хочет.
Мэтт, ничего не понимая, посмотрел на нее и потерся щекой об поломанный кончик большой ветки.
– Оно не собирается тебя хватать.
Однако, пока он на ощупь искал застежку своего ремня безопасности, в желудке у него засаднило. Почему у Бонни возникла та же мысль, что у него, – что эта ветка похожа на огромную искривленную мохнатую руку? Бонни ведь даже не видела ее.
– Собирается. Ты сам знаешь, – прошептала она, и все ее тело пробила дрожь. Она опустила руку, чтобы отстегнуть ремень безопасности.
– Мэтт, нам надо передвинуться, – сказала Мередит. Она по‑прежнему сидела, сильно откинувшись, и от одного только взгляда на ее позу становилось больно. Мэтт слышал, что ее дыхание стало тяжелее. – Нам надо сдвинуться в твою сторону. Оно пытается обвить мое горло.
– Но этого не может быть... – Но он тоже это видел. Только что расщепленные кончики небольшой ветки совсем чуть‑чуть подвинулись, в них появился изгиб, и они нацелились на горло Мередит.
– Может быть, дело в том, что никто не может вечно сидеть так, как сидишь ты, – проговорил он, сам понимая, что несет чушь. – Там в бардачке есть фонарь...
– К нему не добраться из‑за веток. Бонни, сумеешь отстегнуть мой ремень?
– Попробую.
Не поднимая головы, Бонни пододвинулась вперед и стала вслепую шарить рукой.
Со стороны Мэтта казалось, что мохнатое ароматное хвойное дерево поглощает ее. Затаскивает в свои иголки.
– Черт, к нам в машину доставили рождественскую елку.
Он повернулся и посмотрел в боковое окошко со своей стороны. Чтобы ограничить обзор, он прижал ребра ладоней к удивительно холодному стеклу и уперся в него лбом.
Сзади к его шее что‑то прикоснулось. Он подскочил, а потом оцепенел. Прикосновение не было ни теплым, ни холодным – как ноготь девушки.
– Черт тебя дери, Мередит...
– Мэтт...
Мэтту самому было досадно из‑за того, что он подпрыгнул. Однако то, что прикоснулось к нему, его немного... оцарапало.
– Мередит? – Мэтт медленно убрал руку, пока не увидел отражение в стекле. Мередит к нему не прикасалась.
– Мэтт... не поворачивай голову... влево. Там длинный острый обломок, – обычно голос Мередит, холодный и чуть‑чуть отстраненный, вызывал у Мэтта ассоциации с картинкой на календаре – голубое озеро, окруженное снегом. Сейчас же голос был приглушенным и сдавленным.
– Мередит! – вскрикнула Бонни до того, как Мэтт успел ответить. Голос Бонни звучал так, словно она говорила, накрывшись пуховым одеялом.
– Ничего страшного. Мне надо только... отодвинуть его, – сказала Мередит. – Не бойся, я тебя не отпускаю.
Мэтт почувствовал другой, более острый укол обломка. Что‑то осторожно прикоснулось к его шее с правой стороны.
– Бонни, прекрати! Ты затягиваешь дерево вовнутрь! Ты тащишь его на Мередит и на меня!
– Мэтт, закрой рот!
Мэтт умолк. Его сердце бешено стучало. Больше всего на свете ему не хотелось заводить руку за спину. Но это же глупо, подумал он: ведь, если Бонни действительно затаскивает дерево вовнутрь, я по крайней мере смогу ей помешать.
Вздрогнув, Мэтт завел руку за спину. Чтобы хоть чуть‑чуть видеть, что он делает, он смотрел на свое отражение в боковом стекле. Пальцы сомкнулись вокруг толстого узла, состоящего из коры и обломков.
«Когда я видел эту ветку, нацелившуюся мне в горло, я не припомню, чтобы там было утолщение», – подумал он.
– Получилось, – раздался приглушенный голос, и послышался щелчок расстегиваемого ремня. Потом этот голос сказал, сильно задрожав: – Мередит. У меня иголки по всей спине.
– Подожди, Бонни. Мэтт, – Мередит говорила с усилием, но очень спокойно, с теми интонациями, с которыми они все говорили с Еленой. – Мэтт, теперь тебе надо открыть дверь со своей стороны.
Бонни говорила с ужасом:
– И не просто иголки. Тут веточки. Они как колючая проволока. Я... не могу пошевелиться...
– Мэтт, открывай дверь, не тяни!
– Не могу!
Тишина.
– Мэтт!
Мэтт напрягся, он упирался ногами, теперь уже обе его руки схватились за чешуйчатую кору. Он отталкивался изо всех сил.
– Мэтт! – Мередит почти кричала. – Оно впивается мне в горло!
– Дверь не открывается! С этой стороны тоже дерево!
– Какое там может быть дерево? Мы стоим на дороге!
– А как может быть, что дерево растет в машине?
Снова тишина. Мэтт чувствовал, как обломки – расщепленные ветки дерева – впиваются ему в шею еще глубже. Если он не сделает что‑нибудь в ближайшие секунды, то не сделает уже ничего и никогда.

10

Елена купалась в лучах безмятежного счастья. Теперь была ее очередь.
Стефан взял острый деревянный нож для разрезания конвертов и сделал надрез. Елена не могла видеть, как он орудует этим инструментом, которым легче всего разрезать кожу вампира, – она зажмурилась и открыла глаза только тогда, когда из маленькой раны на шее уже сочилась красная кровь.
– Тебе не потребуется брать слишком много – и не надо брать слишком много, – прошептал Стефан, и она поняла: он напоминает об этом, пока еще есть возможность. – Я не слишком крепко тебя сжал? Тебе не больно?
Он всегда был таким заботливым. Теперь она самапоцеловала его.
Она знала, что ему самому это кажется странным: ее поцелуя он хотел больше, чем того, чтобы она взяла его кровь. Она засмеялась и толкнула Стефана в грудь, а когда он упал, нависла над ним, глядя на рану. Она знала: он думает, что она опять будет его дразнить, – но вместо этого она крепко, как пиявка, впилась в рану и стала сосать его кровь сильно, сильно, пока он мысленно не запросил пощады. Это ее не удовлетворило, и она не отпускала его, пока он не попросил пощады вслух.

В тускло освещенной машине Мэтту и Мередит эта мысль пришла в голову одновременно. Мередит успела быстрее, но сказали они практически одновременно.
– Я идиотка! Мэтт, как откидывается это сиденье?
– Бонни, тебе надо сделать так, чтобы ее сиденье откинулось назад! Там есть маленький рычажок, найди его и потяни наверх!
Голос Бонни стал прерывистым:
– Мои руки... оно тычется в мои руки...
– Бонни, – жестко сказала Мередит, – я знаю, что у тебя все получится. Мэтт, этот рычажок... он прямо под передним сиденьем... или...
– Да, с краю. Немножечко наискосок от тебя, – больше Мэтт ничего не смог выговорить: у него перехватило дух. Вцепившись в ветку, он чувствовал: ослабь он руки хоть на секунду, дерево вопьется ему в шею еще сильнее.
«Других вариантов у нас нет», – подумал он, набрал полные легкие воздуха и уперся в дерево, услышав, как вскрикнула Мередит, и повернулся. Зазубренные сучки, как тонкие деревянные ножи, царапали ему шею, ухо, кожу головы. Теперь давление на заднюю часть шеи ослабло, но он был потрясен, увидев, как разрослось дерево в машине. На коленях у него было полным‑полно веток; хвоя заполнила все пространство.
Неудивительно, что Мередит так перепутана, смутно подумал он. Она была практически погребена под тяжестью веток; одной рукой она боролась с чем‑то у самого ее горла, но она его видела.
– Давай, Мэтт... свое сиденье! Живо! Бонни, я знаю, что у тебя получится!
Мэтт протиснулся рукой сквозь хитросплетение веток и схватился за рычаг, который должен был опустить спинку его кресла. Рычаг не шелохнулся. Он весь был опутан тонкими крепкими побегами, упругими и прочными. Мэтт принялся яростно крутить и рвать их.
Спинка откинулась. Мэтт поднырнул под огромную ветку – если ее по‑прежнему имело смысл так называть, потому что теперь в машине было множество других таких же. Едва он протянул руку, чтобы помочь Мередит, как спинка ее кресла тоже резко откинулась.
Она упала вместе с ней, подальше от хвои, задыхаясь. Секунду она лежала не шевелясь. Потом торопливо переползла на заднее сиденье, таща за собой фигуру, облепленную хвоей. Она заговорила, и ее голос стал хриплым и медленным.
– Мэтт. Слава Богу, что... у тебя не машина... а игрушка‑головоломка, – она лягнула спинку переднего сиденья, и та вернулась в исходное положение. Мэтт сделал то же самое.
– Бонни, – плохо соображая, что к чему, сказал Мэтт.
Бонни не шевелилась. Множество тонких прутьев по‑прежнему оплетали ее, запутались в ее рубашке, и вцепились в волосы.
Мередит и Мэтт стали выдергивать их. В тех местах, где они подавались, на коже оставались маленькие ранки с рваными краями.
– Оно как будто хотело врасти в нее, – сказал Мэтт, когда длинная тонкая веточка отстала, оставив после себя кровавую ранку.
– Бонни! – позвала Мередит, вытаскивая прутья из волос подруги. – Бонни! Давай, приходи в себя. Посмотри на меня.
Тело Бонни снова задрожало, но она позволила Мередит поднять ее лицо вверх.
– Я думала, у меня ничего не выйдет.
– Ты спасла мне жизнь.
– Я так перепугалась...
Бонни уткнулась в плечо Мередит и тихо заплакала.
Мэтт посмотрел на Мередит как раз в тот момент, когда лампочка мигнула и погасла. Последним, что он успел увидеть, были ее глаза, в которых стояло такое выражение, что его замутило еще сильнее, чем прежде. Он обвел взглядом три окна, которые теперь были ему видны с заднего сиденья.
По идее, ему трудно было вообще что‑нибудь разглядеть. Но то, что он высматривал, прижалось прямо к стеклу. Иглы. Ветки. Все окна были ими полностью загорожены.
Не говоря друг другу ни слова, они с Мередит вцепились в дверцу. Дверца щелкнула, приоткрылась на пару миллиметров, а потом с очень отчетливым «вамм» захлопнулась снова.
Мередит и Мэтт посмотрели друг на друга. Потом Мередит снова опустила глаза и вытащила из волос Бонни еще несколько веточек.
– Не больно?
– Нет. Почти...
– Ты дрожишь.
– Это от холода.
В машине действительно стало холодно. Снаружи, но не сквозь некогда открытые стекла, которые теперь были наглухо закрыты стволами деревьев, до Мэтта доносился шум ветра. Он свистел, словно в ветвях многочисленных деревьев. Был слышен и другойзвук –на удивление громкий скрип дерева. Как это ни нелепо доносился откуда‑то сверху. Было похоже на бурю.
– Кстати, что это была за дрянь? – вдруг крикнул он с силой пнув спинку переднего сиденья. – Та дрянь на дороге, из‑за которой я вывернул руль?
Мередит медленно приподняла свою темную голову.
– Не знаю; я как раз собиралась закрыть окно. И видела ее долю секунды.
– Она появилась прямо посреди дороги.
– Волк?
– Там ничего не было, и вдруг она появились!
– Волки другого цвета. Она была рыжей, – бесцветным голосом сказала Бонни, отрывая голову от плеча Мередит.
– Рыжей? – Мередит покачала головой. – Но она была слишком большая для лисы.
– Мне тоже кажется, что она была рыжей, – сказал Мэтт.
Волки рыжими не бывают... А оборотни? У Тайлера Смоллвуда нет родственников с рыжими волосами?
– Это был не волк, – сказала Бонни. – Он был... задом наперед.
– Задом наперед?
– У него голова была не с той стороны. Или у него было две головы.
– Бонни, ты очень сильно меня пугаешь, – сказала Мередит.
Мэтт не произнес этого вслух, но Бонни сильно напугала и его тоже. Он видел это животное лишь долю секунды, но у него было ощущение, что оно действительно выглядело так, как описала Бонни.
– Может быть, мы просто увидели его под таким углом, – предположил Мэтт, а Мередит одновременно с ним сказала:
– Может быть, просто какой‑то напуганный зверь...
– Чем напуганный?
Мередит подняла глаза на крышу машины. Мэтт проследил за ее взглядом. Очень медленно, скрипя металлом, крыша просела. Потом снова. Как будто на нее давило что‑то очень тяжелое.
Мэтт обозвал себя нехорошими словами.
– Я же мог просто поехать вперед, когда был на переднем сиденье, – он лихорадочно просунул руку сквозь ветки, пытаясь нащупать акселератор, зажигание, – интересно, ключи еще там?
– Мэтт, мы сползли в канаву. И, кроме того, если бы это имело хоть какой‑то смысл, я бы сама предложила тебе поехать вперед.
– Но тогда дерево снесло бы тебе голову.
– Да, – просто ответила Мередит.
– Но ты бы погибла!
– Я бы предложила этот вариант, если бы у вас двоих был шанс выбраться. Но вы смотрели по сторонам, а я видела то, что впереди. Они уже там были. Деревья. Со всех сторон.
– Этого... не может... быть! – Мэтт стучал кулаком по спинке переднего сиденья, чтобы подчеркнуть каждое слово.
– А это – может?
Крыша снова скрипнула.
– А ну‑ка перестаньте ругаться! – сказала Бонни, и ее голос сорвался на рыдания.
Послышался хлопок, похожий на ружейный выстрел, и машина внезапно качнулась назад и влево.
– Что это такое? – ошарашенно спросила Бонни.
Тишина.
– ..лопнула шина, – выговорил наконец Мэтт. Он не верил собственным словам. Он посмотрел на Мередит.
Бонни тоже посмотрела на нее.
– Мередит... все впереди уже заполнено ветками. Я едва могу различить лунный свет. Здесь темнеет.
– Я знаю.
– Ну и что же нам делать?
Мэтт видел, что лицо Мередит выражает невероятное напряжение и отчаяние, словно все, что она говорила, пробивалось сквозь крепко сжатые зубы. Но голос ее был спокойным:
– Не знаю.

Стефан все еще содрогался, а Елена свернулась на кровати, как кошка. Она улыбалась ему, и в этой улыбке были наслаждение и любовь. Он думал о том, чтобы схватить ее за руки, повалить и повторить все заново.
Вот до какого безумия она его довела. Дело в том, что он знал – знал прекрасно, по собственному опыту, – в какие опасные игры они играют. Еще немного – и Елена превратится в духа‑вампира, как до того она была первым вампиром‑духом, с которым ему доводилось встречаться.
Какая же она была! Он выскользнул из‑под Елены, как иногда делал, и просто смотрел на нее, чувствуя, что от одного ее вида его сердце начинает, бешено колотиться. Ее волосы, настоящего золотого цвета, шелком упали на кровать и растеклись по ней. Ее тело, освещенное единственной лампой, казалось, было обведено золотым контуром. Действительно, ощущение было такое, что она порхает, и двигается, и спит в золотой дымке. Это было невероятно; словно он, вампир, принес в свою кровать живое солнце.
Он понял, что подавил зевок. Она сделала с ним‑то же, что Далила, сама того не желая, сделала с Самсоном, – отобрала его Силу. Пускай он и был полон до краев ее кровью, но одновременно им овладела приятная сонливость. Он был готов провести сладкую ночь в ее объятиях.

В машине Мэтта становилось все темнее и темнее – деревья продолжали перекрывать лунный свет. Какое‑то время молодые люди пытались звать на помощь, но это не дало никаких результатов. Кроме того, как сказала Мередит, им надо было экономить воздух. Поэтому теперь они снова сидели тихо.
В конце концов, Мередит залезла в карман джинсов и вытащила оттуда связку ключей, на брелоке которых болтался карманный фонарик. Он светился голубым светом. Она нажала кнопку, и все они наклонились вперед. Какая мелочь, а как много значит, подумал Мэтт.
Теперь и на передние сиденья что‑то давило.
– Бонни, – сказала Мередит. – Наших криков отсюда никто не услышит. Если бы неподалеку кто‑нибудь был, он услышал бы, как лопнула шина, и решил бы, что это ружейный выстрел.
Бонни затрясла головой, словно не желая слушать. Она все еще вытаскивала из кожи иголки.
«Она права. До ближайшей живой души несколько миль», – подумал Мэтт.
– Здесь что‑то очень плохое, – сказала Бонни. Она сказала это совсем тихо, произнося слова одно за другим, словно кидала в пруд камушки.
Мэтт почувствовал, что его лицо становится серым.
– Насколько... плохое?
– Настолько, что... я никогда такого раньше не чувствовала. Ни когда убили Елену, ни с Клаусом, ни с кем. Я никогда такого плохого не чувствовала. Это что‑то очень плохое и очень сильное. Никогда не думала, что что‑то может быть таким сильным. Оно давитна меня, и мне страшно...
Мередит оборвала ее:
– Бонни, мы с тобой обе понимаем, что выход только один...
– У нас нет выхода!
– ... понимаю, что тебе страшно...
– Ну кого мне звать на помощь? Я бы позвала... но звать некого. Я могу смотреть на твой фонарик и попытаться представить себе, что это огонь, и войти...
– В транс? – Мэтт бросил на Мередит сердитый взгляд. – Мы же решили, что она больше не будет входить в транс.
– Клаус уже мертв.
– Но...
– Меня никто не услышит! – завопила Бонни и, наконец, громко разрыдалась. – Елена и Стефан слишком далеко, да к тому же они, наверное, уже спят! А больше тут никого нет!
Всем троим пришлось сгрудиться, потому что ветки дерева придавливали их передними сиденьями. Мэтт и Мередит оказались достаточно близко друг к другу, чтобы переглянуться через голову Бонни.
– Хм, – задумчиво сказал Мэтт. – Мы... уверены в этом?
– Нет, – сказала Мередит. В ее голосе звучали и тоска и надежда. – Помнишь то утро? Какая уж тут уверенность? Вообще говоря, я уверена, что он все еще где‑то рядом.
Теперь плохо стало Мэтту, а Мередит и Бонни выглядели странно в голубом свете фонарика.
– И... перед тем, как это произошло, мы много чего успели обсудить...
– ... главным образом, о том, что изменило Елену...
– ... что это была его вина.
– В лесу.
– При открытом окне.
Бонни всхлипывала.
Мэтт и Мередит смотрели друг на друга, и, кажется, пришли к молчаливому соглашению. Очень мягко Мередит произнесла:
– Бонни, попробуй докричаться до Стефана, разбудить Елену или... Или попросить прощения у... Дамона. Боюсь, что придется сделать именно это. В конце концов, он никогда не желал нашей смерти. И, кроме того, он же должен понимать: вряд ли он легче заполучит Елену, если убьет ее друзей.
Мэтт недоверчиво хмыкнул.
– Может, он и не хочет, чтобы погибли мы все, но с него станется подождать, пока погибнет кто‑нибудь из нас, а потом спасти остальных. Я никогда не доверял...
– Ты никогда не желал ему зла, – громко перебила его Мередит.
Мэтт моргнул и закрыл рот. Он почувствовал себя полным идиотом.
– Так, начали. Фонарик включен, – сказала Мередит, и даже в такой ситуации ее голос был ровным, ритмичным, убаюкивающим. Жалкий крохотный фонарик тоже был драгоценностью. Только он спасал их от полной тьмы.
Но, когда наступит полная тьма, думал Мэтт, это случится потому, что весь свет и весь воздух выключат, перекроют эти деревья. А потом деревья переломают им все кости.
– Бонни? – Голос Мередит был голосом всех старших сестер, когда‑либо приходивших на помощь младшим. Мягким. Сдержанным. – Представь себе, что это пламя свечи... пламя свечи... пламя свечи... и войди в трансе.
–Я уже в трансе, – голос Бонни был каким‑то чужим: он звучал как будто издалека и был больше похож на эхо.
– Тогда зови на помощь, – тихо сказала Мередит.
Бонн зашептала, вновь и вновь повторяя одни и те же слова и явно отключившись от окружающего мира:
– Пожалуйста, Дамой, приди и спаси нас. Если ты нас слышишь, прими наши извинения и приди. Ты уже напугал нас как следует, и я знаю, что мы это заслужили, но – пожалуйста, пожалуйста, приди. Нам больно, Дамон. Нам так больно, что я сейчас закричу. Но я не кричу, я берегу энергию, чтобы вложить ее в Зов – Зов, обращенный к тебе. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги...
Она бормотала пять минут, десять, пятнадцать, а ветки тем временем росли, обдавая их густым ароматом смолы. Она все продолжала бормотать; Мэтт даже не подозревал, что она сможет продержаться так долго.
Потом погас свет. В наступившей темноте не было слышно ни звука, кроме шороха хвои.

Технически все было сделано безупречно.
Дамон снова пристроился между небом и землей, на этот раз даже выше, чем в тот раз, когда шагнул прямо в спальню Кэролайн на третьем этаже. Он по‑прежнему не разбирался в названиях деревьев, но это его не остановило. Ветка была словно театральная ложа, из которой удобно было смотреть разыгрывавшийся внизу спектакль. Впрочем, сейчас он начинал скучать, потому что на земле уже довольно давно не происходило ничего нового. Некоторое время назад он сбежал от Дамарис, потому что его заставила скучать она, заговорив о женитьбе и на другие темы, которых он хотел бы избежать. Например, о ее муже. Скучно. И он сбежал, даже не проверив толком, превратилась она в вампира или нет, хотя ему казалось, что скорее превратилась, а значит, дома ее муженька будет ждать сюрприз. Губы Дамона дрогнули в полуулыбке.
А спектакль тем временем близился к кульминации.
Да, да, технически все безупречно. Они охотятся стаей. Дамон не имел ни малейшего понятия, что за маленькие твари управляют деревьями, но в любом случае они довели свое искусство до сияющих высот, как волки или львицы. Собраться стаей, чтобы заловить добычу, слишком быструю и крепкую, чтобы поймать ее в одиночку. В данном случае – машину.
Тонкое искусство командной игры. «Обидно, что у нас, вампиров, каждый сам по себе, – подумал он. – Если бы мы сплотились, весь мир был бы у наших ног».
Он моргнул сонными веками, после чего вспыхнул ослепительной улыбкой – просто так, не направленной ни на что конкретно. Ясное дело – если бы смогли, скажем, захватить город и поделить между собой его население на части, то рано или поздно мы поделили бы на части друг друга. В ход пошло бы все – зубы, когти, Сила, словно ножи или шпаги, и, в конце концов, останутся только ошметки плоти и водопроводы крови.
Впрочем, это тоже красиво, подумал он и прикрыл глаза, чтобы насладиться картинкой. Элегантно. Пурпурные лужи крови, чудесным образом не загустевшей и стекающей по мраморным ступеням афинского стадиона Каллимармарон. Целый город, очищенный от шумных, бестолковых, вечно недовольных человеческих существ, обретет спокойствие, в нем останется только необходимое – несколько артерии, из которых можно выкачать много сладкой красной жидкости. Сказка про молочные реки и кисельные берега, но в версии для вампиров.
Он снова раздраженно приоткрыл глаза. Внизу стало шумно. Человеческие существа начали издавать громкие звуки. Зачем? Для чего? Кролик всегда визжит в пасти лисицы, но неужели на его крики хоть раз прибежал другой кролик, чтобы его спасти?
О, только что на свет родилась новая пословица – и новое доказательство того, что люди глупы, как крошки, – подумал он, но мир мечтаний был разрушен. Мысли Дамона стали ускользать, однако беспокоил его не только шум внизу. Молочные реки, кисельные берега... что‑то здесь не то. В том, что он стал об этом думать, была какая‑то ерунда. Тем вечером, неделю назад, кожа Елены была как молоко, белой и теплой, а не прохладной, даже в лунном свете. Светлые волосы в тени – словно пролитый мед. Если бы Елена полюбовалась на результаты стайной охоты, ей бы это не поправилось. Из ее глаз полились бы хрустальные слезы, похожие на росинки. По запаху они были бы похожи на соль.
Внезапно Дамон напрягся и, будто круговым радаром, ощупал все вокруг своей Силой.
Но не обнаружил ничего, кроме безмозглых деревьев на земле. Какое бы существо ни управляло ими, его было не обнаружить.
Ну ладно. Тогда попробуем другое, подумал он. Сосредоточившись на всей той крови, которую он выпил за последние дни, он выстрелил струей чистой Силы, словно Везувий, разорвавшийся смертоносным пирокластическим извержением. Сила окружила его со всех сторон, образовав пузырь, подобный раскаленному газу, двигающийся со скоростью пятьдесят миль в час.
Потому что неизвестный вернулся. Невероятно, но он снова взялся за свое – попытался залезть Дамону в голову. Иначе происходящее не объяснить.
«Неизвестный усыпил его бдительность, – предположил Дамон, в рассеянной ярости потирая заднюю сторону шеи, – пока остальная компания добивает своих жертв в машине». Нашептывал что‑то прямо в его разум, забирал его собственные темные мысли и возвращал их, сделав еще на пару тонов темнее, так, что получался цикл, в результате которого Дамон мог сорваться с места и полететь убивать, убивать и снова убивать из чистого черного бархатного наслаждения.
Теперь разум Дамона стал холодным и черным от гнева. Он встал, вытянув затекшие руки и плечи, и принялся за поиски. Он искал уже не при помощи радарного кольца, а толчками он посылал Силу и разум во все стороны, пытаясь найти паразита. Он должен быть где‑то рядом, ведь деревья продолжают делать свое дело. Но Дамон опять не нашел ничего, несмотря на то что применил самый быстрый и эффективный из известных ему способов поиска, – тысяча разнонаправленных тычков в секунду, по модели случайного блуждания. По идее, он должен был моментально наткнуться на мертвое тело. Но он не нашел ничего.
Это разозлило его еще больше, но в его ярости появился оттенок возбуждения. Ему хотелось драться, ему хотелось убить так, чтобы убийство было осмысленным. И вот теперь у него появился противник, который соответствовал всем требованиям, – но он не может его убить, потому что не может найти. Искрясь от ярости, он разослал во все стороны сообщение.
Я уже предупреждал тебя. Теперь я ВЫЗЫВАЮ ТЕБЯ НА БОЙ. Покажись – ИЛИ ДЕРЖИСЬ ОТМЕНЯ ПОДАЛЬШЕ!
Он собрал Силу, собрал ее, собрал ее еще раз, вспоминая обо всех смертных, из которых он взял ее кусочки. Он помедлил, полелеял ее, заточил под нужную задачу, усилил ее мощь с помощью всего того, что его разум знал о борьбе и военных хитростях. Он удерживал ее в себе, пока у него не возникло ощущение, что он держит в руках ядерную бомбу, а потом резко выпустил, словно создан направленный взрыв, скорость волны которого приближалась к скорости света.
Теперь‑то уж он наверняка должен почувствовать предсмертные муки чего‑то очень крупного и хитрого – существа, которое сумело выжить после его предыдущей бомбардировки, специально предназначенной для сверхъестественных тварей.
Всеми своими органами чувств, обострившимися до крайней степени, Дамон старался увидеть или почувствовать, как что‑то разбивается вдребезги, вспыхивает огнем, валится с высоты в лужу собственной крови – с ветки, с воздуха, откуда угодно. Откуда угодно, но какое‑то существо должно было камнем рухнуть оземь или вцепиться в землю огромными, как у динозавра, когтями – существо, наполовину парализованное и абсолютно обреченное, поджарившееся изнутри. Но, хотя Дамон и заметил, как в ответ на его удар усилился и завыл ветер, а на небе стали собираться огромные черные облака, он так и не сумел почувствовать темное существо, которое было бы достаточно близко, чтобы залезть в его мысли.
Насколько же оно сильно? Откуда оно взялось?
Всего на миг его разум озарился одной мыслью. Круг. Круг, а посреди него точка. Круг – это взрыв Силы, которую он разослал во все стороны, а точка – единственное место, которую Сила не могла, затронул». Внутри него само...
Щелк! Неожиданно его голова очистилась. После этого он вяло и немного озадаченно попытался собрать воедино разрозненные кусочки картины. Он же начал думать о Силе, которую разослал, так? Каким же образом он мог почувствовать, как что‑то падает и умирает?
Проклятие, он же не мог почувствовать в лесу присутствия ни одного обычного животного крупнее лисицы. Хотя поток Силы был приспособлен специально для то го, чтобы дотянуться лишь до таких же темных существ, как он сам, обычные животные так перепугались, что со всех ног понеслись из затронутой им зоны. Дамон внимательно посмотрел вниз. Гм. Ничего, кроме деревьев, окруживших машину, но эти явно были заняты не им. К тому же, чем бы они ни были, они – всего лишь орудие в руках убийцы‑невидимки. В каком‑то смысле они даже не являются разумными существами – по крайней мере в пределах столь тщательно выстроенных им границ.
Не мог он допустить какую‑то ошибку? Половина его ярости была направлена на самого себя – за свою беспечность, за то, что он был таким сытым и самоуверенным, что утратил всякую бдительность.
Сытый... а может быть, даже и пьяный, подумал он и снова, не задумываясь, вспыхнул улыбкой, не относящейся ни к чему конкретно. Пьяный, подозрительный и беспокойный. Которого все достало.
Дамой расслабился, опершись на дерево. Ветер уже визжал, он кружился и замораживал, а все небо было заполнено мутными черными облаками, перекрывавшими любой свет от луны или звезд. Любимая погода.
Он по‑прежнему чувствовал беспокойство, хотя никак и. мог понять его причину. Единственным источником раздражения в ауре леса был тоненький плаксивый голос в машине, похожий на голос птички, попавшей в западню и кричащей на одной ноте. Кажется, это та, маленькая. Рыжая ведьмочка с нежной шеей. Та, которая ныла из‑за того, что жизнь вокруг так сильно меняется.
Дамон тяжелее оперся на дерево. Он полетел за машиной из чистого любопытства. Он услышал их разговоры совершенно случайно, но он их услышал – и это чуть‑чуть снизило их шансы на спасение.
Он медленно моргнул.
Забавно, что они попали в аварию, когда попытаюсь не переехать какое‑то существо, примерно там же, где он чуть не разбил свой «феррари», как раз таки пытаясь его переехать. Обидно, что он не смог разглядеть, что за существо перебежало им дорогу, – но деревья были слишком уж толстыми.
Рыжая пташка снова заплакала.
Ага – а теперь ты хочешь перемен в жизни, маленькая ведьма. Давай, соберись с мыслями. Просить надо вежливо.
Ну а потом, естественно, я буду решать, в какую сторону менять твою жизнь.

11

Бонни не смогла вспомнить ни одной более сложной молитвы, поэтому она, как усталый ребенок, стала произносить старую: «Молю Бога забрать мою душу». Она израсходовала всю энергию на Зов о помощи и не; получила никакого ответа – единственным ответом был какой‑то шум. Теперь ей страшно хотелось спать. Боль ушла, и она чувствовала лишь изнеможение. Мешало одно – ей было холодно. Но и эта проблема решаема. Надо просто закутаться в одеяло, теплое уютное одеяло, и она тут же согреется. Она точно это знала, хотя и не понимала, почему.
Единственное, что удерживало ее, – это мысли о маме. Если Бонни перестанет сопротивляться, мама огорчится. Это вторая вещь, которую она знала, сама не понимая, откуда. Если бы она могла всего лишь отправить маме весточку, объяснить, что сопротивлялась изо всех сил, но теперь ей холодно, она изнемогла и больше не может бороться. И что она знает, что умирает, но ей совсем не больно, поэтому маме не из‑за чего плакать. А в следующий раз она учтет предыдущие ошибки, честное слово... в следующий раз...
Дамон хотел, чтобы его появление было эффектным – его ботинки ударили в машину одновременно с блеснувшей на небе молнией. При этом он еще раз ударил Силой, как хлыстом, – на этот раз по деревьям, марионеткам в руках невидимого хозяина. Удар получился таким сильным, что издалека, от самого общежития, его почувствовал пораженный Стефан. А деревья... растворились во мраке. Стоя на капоте, Дамон удивился: деревья просто вскрыли машину, как огромную банку сардин. Облегчили ему работу.
Он переключил внимание на человеческое существо Бонни, ту самую, с кудряшками, которая, если по‑честному, сейчас должна была обнять его ноги и выдохнуть: «Благодарю тебя!»
Ничего такого Бонни не сделала. Она просто лежала, как перед этим лежала в мертвой хватке деревьев. Обозлившись, Дамон нагнулся, собираясь схватить ее за руку, но тут у него самого по коже забегали мурашки. Он ощутил это еще до того, как дотронулся, унюхал еще раньше, чем успел испачкать пальцы. Сотни маленьких уколов, как от булавок, и из каждого сочилась кровь. Это постарались иглы Деревьев – они выкачивали из нее кровь, или нет... нет, они накачали ее какой‑то смолистой жидкостью. Что‑то вроде транквилизатора, чтобы она вела себя смирно, пока дерево не перейдет к следующему этапу – перевариванию своей добычи. Как он выглядит, Дамон не знал, что, судя по манерам этого существа, зрелище должно быть малоприятным. Скорее всего, в Бонни впрыснули что‑то вроде желудочного сока.
А может, это просто какое‑то средство вроде антифриза для машины, подумал он, когда испытал еще одно нехорошее чувство, ощутив, какая она холодная. Ее запястье было ледяным. Он бросил взгляд на двух других людей – брюнетку с раздражающими умными глазами и парня‑блондина, который все время хотел с ним подраться. Им, кажется, тоже не повезло. Но спасти он собирался первую. Потому что это была его прихоть. Потому что она так жалобно просила о помощи. Потому что эти существа, малахи, хотели сделать так, чтобы он наблюдал за ее смертью вполглаза, и для этого загрузили его сознание роскошными мечтаниями. Малахи – так называли всех созданий темноты, сестер и братьев ночи. Однако сейчас Дамону казалось, что и в самом этом слове есть что‑то злое, что это звук, который надо выплевывать или шипеть.
Дамон совершенно не собирался допустить, чтобы победили они. Он легко, как пушинку одуванчика, поднял Бонни и перебросил через плечо. Потом оттолкнулся от машины и полетел. Он в первый раз летел, не меняя облика, и это было трудно. Дамон любил трудности.
Он собирался доставить ее к ближайшему источнику теплой воды – то есть к общежитию. Беспокоить Стефана незачем – в этом скворечнике, уже начавшем свой неторопливый путь к превращению в виргинскую грязь, найдется полдюжины свободных комнат. Если Стефан не чрезмерно любопытен, он не станет совать нос в соседские ванные комнаты.
Оказалось, что Стефан не только любопытен, но и очень быстр. Они едва не столкнулись: Дамон со своей ношей огибал угол и увидел Стефана, который выезжал на машине по темной дорожке. Елена летела по воздуху, как и Дамон, болтаясь, словно воздушный шарик.
Первые реплики, которыми обменялись братья, не были ни глубокомысленными, ни остроумными.
– Какого черта ты тут делаешь? – заорал Стефан.
– Какого черта ты тут делаешь? – крикнул в ответ Дамой. Вернее, начал кричать, но умолк, потому что почувствовал, что в Стефане произошли какие‑то колоссальные перемены. И что Елена теперь стала громадной Силой. Несмотря на свой шок, уголком сознания он немедленно начал анализировать ситуацию и питаться попять, как Стефан ухитрился превратиться из полного нуля в... в...
Беда. Остается делать хорошую мину при плохой игре.
– Я почувствовал какую‑то драку, – сказал Стефан. – А с каких пор ты играешь в Питера Пэна?
– Тебе повезло, что ты не участвовал в этой драке. А летаю я потому, что у меня есть Сила, мальчик.
Это была исключительно бравада, правда, вполне корректная: давным‑давно, когда они родились, младших родственников было принято называтьragazzo, то есть «мальчик».
Впрочем, сейчас это было неуместно. И уголок его сознания, который не поддался шоку, продолжал анализировать. Дамон мог сделать с аурой Стефана что модно – видеть, почувствовать, – но он не мог до нее дотронуться. И она была... невероятной. Если бы Дамон не был совсем близко, если бы не видел этого собственными глазами, он ни за что не поверил бы, что у кого‑то может быть так много Силы.
И все же даже в этой ситуации способность Дамона к холодному логичному суждению осталась при нем. Поэтому он понимал, что его собственная Сила – даже теперь, после того как он опьянел от смешения женских кровей, выпитых за последние дни, – его Сила не шла ни в какое сравнение с Силой Стефана. И та же способность рассуждать холодно и логично сказала ему, что Стефан именно из‑за этого и поднялся с постели, ичто у него не хватило времени – или не хватило ума – скрыть свою ауру.
– Ого. Посмотри на себя, – сказал Дамон, собран весь сарказм, на который был способен (оказалось, что его довольно много). – Это что, нимб? Стоило мне отвернуться, и тебя уже причислили к лику святых? Я разговариваю со святым Стефаном?
Стефан ответил ему телепатически. Непечатными словами.
– Где Мередит и Мэтт? – яростно спросил он вслух.
– Или, – продолжал Дамон, пропуская мимо ушей слова Стефана, – тебя, наконец, надо поздравить: ты научился обманывать?
– И что ты делаешь с Бонни? – осведомился Стефан, в свою очередь пропустив мимо ушей реплику Дамона.
– Поскольку многосложный английский, судя по всему, до сих пор тебе не дается, сформулирую предельно просто. Ты мне тогда поддался.
– Да. Я поддался, – ровным голосом ответил Стефан, который, кажется, понял, что Дамон не собирается отвечать ни на один из его вопросов, пока он не расскажет правду, – Слава богу, ты был слишком безумен или пьян, чтобы проявить наблюдательность. Я не хотел, чтобы ты и кто угодно другой на свете знал, каким эффектом на самом деле обладает кровь Елены. Чтобы ты уехал, не пытаясь взглянуть на нее. И не подозревая, что я с самого начала мог прихлопнуть тебя, как блоху.
– Никогда не думал, что ты на это способен, – Дамон в живых подробностях вспомнил их маленькую стычку. Это было правдой: он никогда не подозревал, что поведение Стефана от начала до конца было представлением, и что он мог в любой момент завалить Дамона и сделать с ним все что угодно.
– А это, значит, твоя благодетельница, – Дамон кивком показал на парящую в воздухе Елену, к которой – да‑да, именно так – была привязана бельевая веревка. – Всего на полступеньки ниже ангела, увенчанная славой и почетом, – добавил он, не в силах сдержаться при взгляде на нее. Смотреть на Елену было все равно, что смотреть на солнце, так ярко она светилась, и такая Сила струилась из ее глаз.
– Кажется, она тоже забыла, как прятаться. Сияет, как желтый карлик.
– Она не умеет врать, Дамон, – было очевидно, что Стефан злится все больше и больше. – А теперь расскажи, что происходит и что ты сделал с Бонни.
Желание ответить: «Ничего. С какой стати мне с ней что‑то делать», – было почти непреодолимым – почти. Дело в том, что сейчас перед ним стоял совсем другой Стефан, которого он никогда раньше не видел. «Это не тот маленький брат, которого ты знаешь и любишь втаптывать в грязь», – сказал ему голос логики, и он сдержался.
– Два других челове‑е‑еческих существа‑а‑а,– Дамон растянул эти слова до неприличной длины, – сидят и своем автомоби‑и‑иле. И, – закончил он неожиданно добродушно, – я нес Бонни к тебе.
Стефан стоял у машины, на идеальном расстоянии для того, чтобы обследовать руку Бонни, висевшую как плеть. Следы от уколов превращались в пятна крови, когда он прикасался к ним, и Стефан с ужасом посмотрел на свои собственные пальцы. Он продолжал эксперимент. Дамон почувствовал, что вот‑вот распустит нюни; он не мог допустить такого позора и переключил все свое внимание на астрономический феномен.
Полная луна, не слишком высокая, белая и чистим, как снег. На ее фоне парит Елена, на которой старомодная ночная рубашка с высоким воротничком и больше, скорее всего, ничего нет. Пока Дамон смотрел на нее, не пуская в ход Силу, необходимую, чтобы увидеть ее ауру, он смог разглядеть ее как девушку, а не как ангела, озаренного ослепительным сиянием.
Дамон вскинул голову, чтобы лучше видеть ее силуэт. Да, это облачение определенно ей подходит, и вообще, ей всегда надо стоять на фоне яркого света. Если он...
Удар.
Он полетел назад и влево. Ударился об дерево и попытался понять, не ударилась ли об него и Бонни – она могла расшибиться. Ничего не понимая, он плавни опустился – точнее говоря, спланировал – на землю
Стефан стоял над ним.
– Ты, – пробормотал Дамон не очень четко, потому что рот у него был полон крови, – очень плохой мальчик, мальчик.
– Это она заставила меня. Буквально. Я боялся, что она умрет, если я не возьму у нее немного крови – так распухла ее аура! А теперь рассказывай, что случилось с Бонни...
– Значит, ты взял у нее кровь, хотя сопротивлялся, сопротивлялся...
Бац.
Второе дерево пахло смолой.
«Никогда не испытывал особого желания узнать, что у деревьев внутри, – подумал Дамон, сплевывая изрядное количество крови. – Даже превращаясь в ворона, я пользуюсь только их кроной»
Стефану как‑то удалось перехватить Бонни в воздухе, пока Дамон летел к дереву. Вот как быстро он теперь умел двигаться. Очень быстро. Молниеносно. Елена была феноменом. 
– Похоже, ты начинаешь соображать, что такое кровь Елены?
Значит, вдобавок Стефан научился читать мысли Дамона. Вообще‑то Дамон всегда был рад хорошей драке, но сейчас он едва ли не слышал, как Елена рыдает над своими друзьями‑людьми, и почувствовал, что очень устал. Он был стар, ему было несколько сотен лет, и он очень устал.
Ну а ответ на вопрос – уфф, да.  Елена по‑прежнему болталась в воздухе, то раскидывая руки и ноги в стороны, то сворачиваясь в клубочек, как котенок. Для вампира ее кровь по сравнению с кровью большинства и девушек была словно ракетное топливо против неэтилированного бензина.
А Стефан хотел драться. И даже не пытался это скрыть. «Я был прав, – подумал Дамон. – Для вампира желание выяснить отношения сильнее любого другого желания, сильнее голода или, если говорить о Стефане, сильнее беспокойства о... как там это называется? Ах да. Друзьях». 
Теперь Дамону надо было избежать побоев, и он попытался вспомнить, что у него есть в активе. Активов оказалось немного, особенно если учесть, что Стефан но прежнему прижимал его к земле. Мысли. Речь. Любовь к грязным приемам, которую Стефан, кажется, не мог понять. Логика. Инстинкт находить уязвимые места противника...
Хммм...
– Мередит и, – ...проклятие! Как зовут парня? – и этот, с ней, сейчас, скорей всего, мертвы, – невинным голосом произнес он. – Мы можем побыть здесь и подраться, если тебя устроит это слово, при том что я тебя и пальцем не тронул, – а можем попробовать вернуть их к жизни. Интересно, что тебе больше нравится? – Дамону действительно было интересно, насколько Стефан может себя контролировать.
Дамону показалось, что он резко уменьшил масштаб изображения на фотоаппарате: Стефан стал меньше. Он оказался в нескольких футах над землей, потом приземлился и удивленно огляделся вокруг, явно не предполагая за собой умения летать.
Дамон воспользовался этой паузой, во время которой Стефан был наиболее уязвим.
– Это не я напал на них, – добавил он. – Посмотри на Бонни, – слава дьяволу, хотя бы ее имя я помню, –  и ты убедишься, что вампиру так не сделать. По‑моему, – искренне добавил он ради вящего эффекта, – на них напали деревья, которыми управляли малахи.
– Деревья ? – Стефан кинул молниеносный взгляд на исколотую руку Бонни. Затем он заговорил: – Надо внести ее в дом и положить в теплую воду. Ты возьмешь Елену...
«О, с радостью. Если честно, то я отдам что угодно, что угодно...» 
– ...и в моей машине вместе с Бонни поедешь к общежитию. Разбуди миссис Флауэрс. Сделай для Бонни все, что сможешь. А я заберу Мередит и Мэтта...
Точно! Мэтт. Как бы теперь не забыть...
– Они прямо там, на дороге? В том месте, где ты в первый раз ударил Силой?
«Ударил?.. Будем честны. Скажем лучше: выпустил струйку»
Стоп, пока не забыл... М – Мерзкий, Э – Эгоистичный, Т – Трус. Вот и получилось. Ерунда получилась: это можно отнести к ним ко всем, а МЭТ зовут не всех. Черт, кажется, там должна быть вторая буква Т. Мерзкий Эгоистичный Трусливый Тип? Эгоистичный Тупой Тип?
– Я спрашиваю, годится?
Дамон вернулся к реальности.
– Нет, не годится. Их машина сломана. На ней не уехать.
– Полечу и потащу ее за собой. – Стефан не хвастался, просто констатировал.
– Она разломана на куски.
– Соберу. Все, Дамон. Извини, что накинулся на тебя, я просто абсолютно неправильно понял, что случилось. Но Мэтт и Мередит, может быть, действительно сейчас умирают, и даже со всей моей новой Силой и всей Силой Елены мы можем и не спасти их. Я повысил температуру тела Бонни на несколько градусов, но а не могу ждать здесь и повышать ее дальше – это надо делать медленно. Дамон, я тебя прошу... – Он укладывал Бонни на заднее сиденье машины.
Ага, он заговорил как прежний Стефан; но, поскольку эту речь вел этот богатырь, новый Стефан, ее оттенки были несколько иными. Впрочем, пока Стефан сам считает себя мышкой, он и будет мышкой. Точка.
До этого Дамон ощущал себя извергающимся Везувием. Теперь он неожиданно почувствовал себя так, словно стоит рядом с Везувием, и вулкан грохочет. Ничего себе! Его буквально обдавало жаром только потому, что он стоял рядом со Стефаном.
Он призвал на помощь все оставшиеся силы, мысленно упаковывая себя в лед и надеясь, что хотя бы в его ответе будет чувствоваться дыхание холода.
– Хорошо, я поеду. Увидимся позже – надеюсь, что человеческие существа еще не погибли.
Когда братья расстались, Стефан передал Дамону яркое послание. Он не обрушил на Дамона волну грубой боли, как перед этим, когда он швырял его в деревья, но позаботился о том, чтобы на каждом слове стоял штемпель его отношения к брату.
Трогаясь с места, Дамон отправил Стефану последнее сообщение. «Не понял, – с деланной наивностью подумал он вслед скрывающемуся из вида Стефану, – что плохого в моей надежде на то, что человеческие существа еще живы? Знаешь, я был в магазине поздравительных открыток, – он не упомянул, что зашел туда не ради открыток, а ради молоденьких продавщиц, так вот, там целые стенды с открытками типа „Надеюсь, дела у тебя идут хорошо” или „Мои соболезнования”. Это, как я понял, на тот случай, если заклинание предыдущей открытки оказалось недостаточно сильным. Так что плохого во фразе: „Надеюсь, что они еще не погибли”?»
Стефан не снизошел до ответа. Но Дамон, развернув «порше» и направившись к общежитию, все равно улыбнулся быстрой сияющей улыбкой.
Он потянул за собой веревку, на которой болталась Елена. Ее ночная рубашка развевалась, и она парила в воздухе у Бонни над головой – точнее, над тем местом, где должна была быть ее голова. Бонни всегда была миниатюрной, а из‑за этой напасти, от которой она похолодела, она еще и свернулась калачиком. Елена едва‑едва не сидела на ней.
– Здравствуй, принцесса. Выглядишь шикарно, как всегда.
«Одна из самых худших вступительных фраз за всю мою жизнь», – удрученно подумал он. Но он чувствовал себя не в своей тарелке, как будто бы это был не он, а кто‑то другой. Перемены, произошедшее в Стефане произвели на Дамона слишком сильное впечатление. Должно быть, дело именно в этом, решил он.
Да... мои.
Дамон вздрогнул. Голос Елены был медленным, нерешительным ... и безупречно красивым: патока, сочащаяся сладостью, мед, капающий прямо из сот. Никаких сомнений, он стал ниже, чем до превращения, и звучал теперь абсолютно по‑южному. Для вампира эти звуки напоминали капанье крови из свежевскрытой человеческой вены.
– Да, ангел. Я называл тебя ангелом раньше? Если нет, это с моей стороны было досадной оплошностью.
Сказав это, он понял, что в ее голосе появилось еще кое‑что, чего он не заметил раньше. Чистота. Пронзительная чистота серафима из серафимов. В принципе, это должно было его отпугнуть, но не отпугнуло – просто он понял, что к Елене стоит относиться серьезно, а не легкомысленно.
«Я бы отнесся к тебе серьезно, легкомысленно или как угодно, как только пожелаешь, если бы ты не была так зациклена на этом придурке – моем младшем брате».
К нему повернулись два сиреневых солнца – глаза Елены. Она его услышала.
Впервые в жизни Дамон был окружен людьми сильнее его. А для вампира Сила означала все: богатство, положение в обществе, выгодную партию, комфорт, секс, деньги, удовольствия.
Странное ощущение, но не неприятное, ведь оно было связано с Еленой. Дамону нравились сильные женщины. Он несколько столетий искал сильную женщину.
Однако взгляд Елены быстро вернул его к происходящему. Он наискосок припарковал машину у общежития, взял на руки коченеющую Бонни и помчался по сужающейся винтовой лестнице наверх, к комнате Стефана. Эта комната была единственным местом, про которое он точно  знал, что там есть ванна.
В крошечной ванной комнате едва могло хватить места для троих, а Дамон держал на руках Бонни. Он набрал воду в старинную четвероногую ванну, основываясь на том, что его тонко настроенные чувства опознали как температуру на пять градусов выше температуры ледяного тела Бонни. Он попытался объяснить Елене, что делает, но она, похоже, утратила интерес к происходящему и порхала по комнате Стефана, похожая на увеличенную во много раз фею Динь‑Динь, запертую в клетке. Она стукалась об закрытое окно, после чего подлетала к открытой двери и выглядывала в коридор.
Проблема. Попросить Елену раздеть и помыть Бонни, рискуя, что она окунет ее в воду не той стороной? Или попросить Елену сделать все это и наблюдать за ними, не вмешиваясь, если не возникнет нужды в его помощи? Кроме того, кому‑то надо найти миссис Флауэрс, чтобы она принесла горячего питья. Написать записку и отправить с этой запиской Елену? Сейчас потерь в живой силе в любой момент могло оказаться больше.
Но тут Дамон поймал взгляд Елены, и все мелочи и представления о приличиях как рукой сияло. Слова зазвучали прямо в его сознании, минуя уши.
Помоги ей. Пожалуйста!
Он вернулся в ванную, положил Бонни на плотный коврик и стал раздевать ее – словно снимал шелуху с креветки. Долой свитер, долой летнюю блузку, оказавшуюся под ним. Долой маленький лифчик (чашечки нулевого размера, разочарованно отметил он, швырнув его в сторону и стараясь не смотреть на Бонни). И все‑таки он не смог не заметить, что следы от уколов, оставленные деревьями, были повсюду.
Долой джинсы – потом маленькая заминка, потому что ему пришлось сесть и положить обе ее ноги себе на колени и снять крепко зашнурованные кроссовки, чтобы джинсы могли соскользнуть со щиколоток. Долой носки.
Вот и все. Бонни лежала обнаженная – на ней не было ничего, кроме ее собственной крови и розовых шелковых трусиков. Он взял ее на руки и положил в ванну, вымокнув при этом. Для вампиров ванна ассоциировалась с кровью девственниц, хотя только самые безумные осмеливались это попробовать.
Вода в ванне стала красной, когда он положил туда Бонни. Он не стал выключать воду, потому что ванна была действительно большой, и сел, чтобы поразмыслить над ситуацией. Дерево что‑то впрыснуло в нее через иголки, что‑то явно нехорошее. Значит, надо было как‑то удалить вредное вещество из тела девушки. Самым разумным было бы отсосать его, как отсасывают яд после укуса змеи, но Дамон не мог рисковать. Он не был уверен, что Елена не раскроит ему череп, когда увидит, что он методично посасывает туловище Бонни.
Значит, придется использовать второй по эффективности вариант. Кровавая вода не до конца скрывала миниатюрную фигурку Бонни, однако делала неразличимыми подробности ее тела. Одной рукой Дамон поддержал голову Бонни у края ванны, а второй рукой стал сдавливать и массировать ее руку, чтобы выдавить яд.
Когда он почувствовал запах сосновой смолы, то понял, что поступил правильно. Яд был таким густым и липким, что не успел как следует впитаться в тело. Какое‑то количество яда он таким образом выдавит, но будет ли этого достаточно?
Осторожно, посматривая на дверь и настроив свои чувства так, чтобы они контролировали максимально большую территорию, Дамон приподнял руку Бонни и поднес ее к губам, как будто собирался поцеловать. Но вместо этого он положил ее запястье к себе в рот и, подавив искушение укусить, всосался в ее руку.
Он сплюнул почти сразу. Его рот был полон смолы. Нет, массажа ни в коем случае не хватит. Да и отсасывания, даже если бы он нашел пару дюжин вампиров, и они все присосались к маленькому телу Бонни как пиявки, было бы мало.
Он присел на пятки и посмотрел на нее – смертельно отравленную женщину‑дитя, которую он, по сути дела, пообещал спасти. Только сейчас Дамон заметил, что промок по пояс. Он адресовал небесам сердитый взгляд и стряхнул с себя свой черный бомбер.
Что делать? Бонни нуждалась в лекарстве, но он понятия не имел, в каком именно, а поблизости не было ни одной ведьмы, к которой можно было бы обратиться за советом. Умеет ли ворожить миссис Флауэрс? А если да, то поможет ли она ему? Или старушка просто немного не в себе? Что представляет собой человеческая медицина? Он мог бы взять Бонни и отнести к представителям ее вида, чтобы они испробовали на ней свою нелепую науку, мог бы отвезти ее в больницу – но медикам придется заниматься девушкой, отравленной ядом с Другой Стороны, из темных мест, которые им никогда не будет позволено увидеть или попять.
Размышляя, Дамой рассеянно вытирал полотенцем руки, ладони, черную рубашку. Теперь он взглянул на полотенце и решил, что Бонни заслуживает хотя бы намека на скромность, особенно сейчас, когда он отчаялся что‑либо с ней сделать. Он намочил полотенце, потом развернул его и толкнул под воду так, что оно прикрыло Бонни от шеи до ступней. Где‑то оно всплыло где‑то утонуло, но в целом выполнило свою функцию.
Он еще раз сделал воду погорячее, но это не имело никакого значения. Бонни коченела и готовилась умерен по‑настоящему. Его сверстники в старой Италии все формулировали правильно, подумал он: она была девой  – уже не девочкой, но еще не женщиной. Слово было тем более уместным, что она была девой в обоих смыслах – это мог бы подтвердить любой вампир.
Все произошло прямо у него под носом. Ловушка, нападение стаи, отточенная техника и синхронизации – они убили эту деву, а он сидел и наблюдал. Аплодировал убийству.
Дамон чувствовал, что где‑то глубоко внутри у него растет какое‑то чувство. Оно вспыхнуло, когда он подумал о наглостималахов, напавших на его  человеческое существо прямо у него под носом. Это чувство не задавалось вопросом, с какой стати компания в машине вдруг стала его  людьми. Видимо, дело было в том, что в последнее время они были очень близки ему. Казалось, они его в том смысле, что он может ими распоряжаться, решать, жить им или умереть – или стать таким же, как он. Растущее чувство поднялось волной, когда он подумал о том, как малахи манипулировали его мыслями, заставив его предаваться блаженным абстрактным размышлениям о смерти, в то время как прямо у него под ногами в буквальном смысле умирали люди. Теперь это чувство вспыхнуло ярким пламенем, потому что сегодня он слишком много раз об этом задумывался. Это было непереносимо...
... и это была Бонни...
Бонни, которая в жизни не обидела беззащитное существо просто ради удовольствия. Бонни, похожая на котенка, который подпрыгивает в воздух просто так, ни на кого не охотясь. Бонни, цвет волос которой называли земляничным, хотя на вид ее шевелюра напоминала пламя. Бонни, кожа которой была прозрачной, с нежными сиреневыми фьордами и устьями вен по всей шее и внутренней стороне рук. Бонни, у которой в послед нее время появилась привычка искоса смотреть на него своими большими карими детскими глазами из‑под похожих на лучики ресниц...
Ныли челюсти и клыки, а рот словно горел от ядовитой смолы. Но на это можно было не обращать внимания, потому что его полностью поглотила еще одна мысль.
Бонни звала его на помощь добрых полчаса, прежде чем сдалась тьме.
Это нужно было проговорить. Над этим нужно было поразмыслить. Бонни звала и Стефана, который был слишком далеко и слишком поглощен своим ангелом, – но она звала и Дамона. Звала и молила о помощи.
А он пропустил эти мольбы мимо ушей. Трое друзей Елены лежали у него под ногами, а он не обращал внимания на их агонию, он игнорировал отчаянную мольбу Бонни не дать им погибнуть.
Обычно такие мысли заставляли его сняться с места и улететь в какой‑нибудь другой город. Но сейчас он непонятно почему остался здесь и пробовал на вкус горькие последствия своего поступка.
Дамон откинулся с закрытыми глазами, стараясь не слышать мощного запаха крови и заплесневелого аромата чего‑то другого.
Он нахмурился и огляделся. Маленькая комната была чистой, даже по углам не было никакой плесени. Но запах не исчезал.
И тут Дамон вспомнил.

12

В памяти явственно всплыла вся картина – тесные коридоры, крохотные окна и запах плесени от старых книг. Лет пятьдесят назад, будучи в Бельгии, он был удивлен, что англоязычная книга по такому предмету все еще физически существует. Но она там была. Обложка покрылась плотным слоем отполированной ржавчины; если на ней и были когда‑то какие‑то надписи, от них ничего не осталось. Некоторых страниц не было, так что никто никогда не узнал бы ни автора, ни названия, если они и были там указаны. Каждый содержащийся в ней «рецепт» – заговор, заклинание, заклятие – содержал запретное знание.
Дамон без труда вспомнил это заклинание – самое простое из всех. «Кровь самфира, или вампира, есть довольное снадобье для исцеления от всякого недуга или злодеяния, причиненного теми, кто танцует в лесах в Лунный пик».
Эти малахи определенно творили злодеяние в лесу, а сейчас шел месяц Лунного пика – так на Древнем языке назывался месяц летнего солнцестояния. Дамон не хотел оставлять Бонни, и уж точно не хотел, чтобы Елена видела, что он собирается сделать. Продолжая поддерживать голову Бонни над поверхностью теплой розоватой воды, он расстегнул рубашку. На бедре в ножнах висел кинжал из железного дерева. Дамон вытащилего и быстрым движением надрезал себе кожу у основания горла.
Теперь крови много. Непонятно только, как заставить ее пить. Засунув кинжал обратно в ножны, он приподнял Бонни и попытался приложить губами к ране.
Нет, это глупость, подумал он с непривычным для себя самоуничижением. Так она опять замерзнет, а глотать ее ты все равно не заставишь. Он снова опустил Бонни в воду и задумался. Потом опять вытащил нож и сделал еще один надрез – на этот раз на руке, на запястье. Он вел ножом по вене, пока кровь стала не просто капать, а полилась солидной струей. Потом он приложил запястье к повернутому вверх рту Бонни, а второй рукой повернул ее голову под нужным углом. Ее губы были полуоткрыты, и в них красиво струилась томно‑красная кровь. Время от времени девушка сглатывала. В ней еще теплилась жизнь.
Как будто я кормлю птенца, подумал он, восхищаясь своей памятью, своей находчивостью и – чего уж там, вообще самим собой.
Он улыбнулся ослепительной улыбкой в никуда.
Теперь только бы сработало.
Дамон чуть подвинулся, чтобы сесть поудобнее, и снова открыл кран с горячей водой, не переставая придерживать Бонни и кормить ее. Он понимал, что проделывает все это элегантно и без единого лишнего движения. Ему нравилось происходящее, оно тешило его чувство юмора. Вот сидит вампир, который не обедает человеческим существом, а поит его собственной кровью, чтобы спасти от верной смерти.
Мало того. Постаравшись раздеть Бонни так, чтобы не оскорбить ее девичью невинность, он безупречно следовал всем человеческим обычаям и предрассудкам. Это было потрясающе. Естественно, он увидел ее тело, избежать этого было невозможно. Но его завораживало то, что он пытался  следовать правилам. Раньше он никогда так не делал.
Может, именно от этого кайфует Стефан? Да нет, у Стефана есть Елена, которая сначала была человеком, потом вампиром, потом невидимым духом, а теперь стала ангелом во плоти, если такое вообще бывает. От Елены можно кайфовать и так. И, тем не менее, он не думал о ней несколько минут.  Кажется, я установил рекорд не‑думания о Елене.
Наверное, лучше позвать ее, объяснить, что он делает, и что нет причины проламывать ему череп. Пожалуй, так будет правильнее.
И вдруг Дамон понял, что не чувствует в спальне Стефана ауру Елены. Но не успел он выяснить, в чем дело, как раздался грохот, потом громкие шаги, потом снова грохот, намного ближе. А потом дверь в ванную комнату пинком открыл Мерзкий Эгоистичный Тупой...
Мэтт шел на него с угрожающим видом, за что‑то зацепился, посмотрел под ноги. На его загорелых щеках словно лежал отсвет заходящего солнца. В руках он держал маленький розовый лифчик Бонни, потом бросил его, словно тот его ужалил, потом опять поднял и покрутил в руках только для того, чтобы швырнуть во входящего Стефана. Дамон с любопытством наблюдал за происходящим.
– Как его убить , Стефан? Осинового кола хватит? Можешь подержать его, пока я... Кровь!  Он кормит ее кровью! – прервал сам себя Мэтт и так посмотрел на Дамона, словно вот‑вот нападет на него.
Плохая идея, подумал Дамон.
Мэтт встретился с ним взглядом. Считает себя борцом с чудовищами, подумал Дамон, которому становилось все интереснее и интереснее.
– Отпусти. Ее, – медленно отчеканил Мэтт.
Кажется, он хотел, чтобы звучало угрожающе, подумал Дамон, но получилось так, как будто он разговаривает с умственно отсталым.
Мерзкий ушлепок – сообразил Дамон. Значит, его зовут...
– Мудд,– вслух сказал он, слегка кивнув головой. Может, теперь запомню.
– Mу... Ты назвал меня... Господи, Стефан, помоги мне убить его! Он убил Бонни!  – Эти слова излились из уст Мэтта одним отчаянным вскриком, одним выдохом. Дамон с грустью понял, что его последняя аббревиатура  горит ярким пламенем.
Стефан был на удивление спокоен. Он отодвинул Мэтта так, чтоб тот оказался у него за спиной, и сказал:
– Выйди и посиди с Еленой и Мередит.
Это не было просьбой. Затем он обернулся к Дамону:
– Ты не пил ее кровь.
Это не было вопросом.
– Полакать яду? Нет, братишка, я не по этому делу.
Один уголок рта Стефана вздернулся. Он ничего не ответил, просто посмотрел на Дамона взглядом, в котором было... знание. Дамон возмущенно вскинул голову.
– Я сказал правду!
– Сделаешь это своим новым хобби?
Дамон начал отпускать Бонни, рассудив, что, перед тем как выбираться из этой помойной ямы, будет логично окунуть ее в кровавую воду, но...
Нет. Она была его птенцом. Она выпила уже достаточно его крови – чуть больше, и она могла начать меняться по‑настоящему. А если количества крови, которое он отдал ей, недостаточно, значит, кровь вампиров просто‑напросто не является лекарством. Кроме того, чудотворница находится здесь.
Он закрыл порез на руке, чтобы остановить кровотечение, и приготовился ответить...
Но тут дверь снова распахнулась.
На этот раз это была Мередит, державшая в руках лифчик Бонни. Стефан и Дамон в ужасе поежились. Дамон подумал, что Мередит выглядит очень грозно. Но она, по крайней мере, сделала паузу и оглядела одежду, сваленную на полу ванной комнаты. Потом спросила у Стефана: «Как она?» Мудд не сделал ни того ни другого.
– С ней все будет в порядке, – ответил Стефан, и Дамон, к собственному удивлению, понял, что чувствует... нет, не облегчение, конечно, скорее удовольствие от проделанной работы. Кроме того, Стефан явно не собирался избить его до полусмерти.
Мередит глубоко вздохнула и быстро закрыла свои пугающие глаза. Ее лицо засияло. Может быть, она молилась. Сам Дамон не молился уже несколько столетий – да и раньше на его молитвы никогда не было ответа.
Потом Мередит открыла глаза, встряхнулась и снова приобрела путающий вид. Она подтолкнула локтем кучу одежды на полу и сказала, медленно и с напором:
– Если то, что соответствует этому,  не обнаружится у Бонни на теле, у вас будут большие неприятности.
Теперь она махала многострадальным лифчиком, как флагом.
«Стефан выглядит смущенным. Как он не понимает всей великой важности вопроса об отсутствующей детали нижнего белья?» – удивился Дамой. Как можно быть таким... таким невнимательным болваном? Неужели Елена никогда не... никогда не носила?.. Дамон застыл, слишком глубоко поглощенный образами, возникающими в его внутреннем мире, чтобы шевелиться. Потом он заговорил. У него был ответ на загадку Мередит.
– Хочешь подойти и проверить сама? – спросил он, благородно отвернувшись.
– Да, хочу.
Он сидел отвернувшись, пока она подходила к ванне, опускала руку в теплую розовую воду и чуть отодвигала полотенце. Потом услышал вздох облегчения.
Когда он повернулся, она сказала:
– У тебя на губах кровь,– Ее темные глаза еще никогда не были такими темными.
Дамон удивился. Ну не мог же он укусить эту рыжую просто по привычке, а потом забыть  об этом. Но потом он понял, в чем дело.
– Ты пытался отсосать яд, – сказал Стефан, бросая ему белое полотенце для лица. Дамон вытер ту сторону рта, на которую смотрела Мередит. На полотенце остались кровавые разводы. Неудивительно, что рот словно горел. Яд оказался паскудной штукой, хотя он явно действовал на вампиров не так, как на людей.
– И на шее у тебя кровь, – не унималась Мередит.
– Неудачный эксперимент, – сказал Дамон, пожимая плечами.
– И тогда ты разрезал себе руку. Серьезный поступок.
– Для человеческого существа – возможно. Ну что, пресс‑конференция окончена?
Мередит явно расслабилась. Он вгляделся в выражение ее лица и усмехнулся про себя. Сенсация! Сенсация!
«СТРАШНАЯ МЕРЕДИТ ОСТАНОВЛЕНА!» Ему был хорошо знаком этот взгляд – взгляд людей, которым он оказывался не по зубам.
Мередит встала.
– Может, принести ему что‑нибудь, чтобы изо рта перестала идти кровь? Может быть, что‑нибудь попить?
Что до Стефана, то он попросту выглядел ошарашенным. Проблема Стефана – точнее сказать, одна из многочисленных проблем Стефана – состояла в том, что он считал кормление чем‑то греховным. Даже говорить об этом казалось ему грехом.
А может быть, в этом тоже свой кайф? Люди обожают все, что считают греховным. Да и вампиры тоже. Дамон расстроился. Как бы вернуться в те времена, когда грехом считалось все? А то дела плохи – у него закончились стимулы для удовольствия.
Когда Мередит стояла к нему спиной, она была не такой страшной. Дамон рискнул и ответил на вопрос о том, что он мог бы выпить.
– Конечно, дорогуша. Тебя, дорогуша.
– Слишком много дорогуш, – загадочно сказала Мередит, и, пока Дамон соображал, что девушка всего лишь затронула вопрос лингвистики, а вовсе не касалась его личной жизни, она уже вышла. Лифчик‑путешественник был с ней.
Теперь Стефан и Дамон остались наедине. Стефан сделал шаг к Дамону, стараясь не смотреть на ванну. «Ты столько всего пропустил, чурбан», – подумал Дамон. Вот слово, которое он искал. Чурбан.
– Ты очень много для нее сделал, – сказал Стефан, которому, казалось, смотреть на Дамона было так же трудно, как на ванну. Из‑за этого ему почти не осталось куда смотреть. Он выбрал стену.
– Ты сказал, что изобьешь меня, если я этого не сделаю. А я никогда не любил, чтобы меня избивали, – Дамон включил свою ослепительную улыбку, задержал ее на губах, пока Стефан не начал поворачиваться к нему, и тут же выключил ее.
– Ты сделал намного больше, чем требовал долг.
– С тобой, братишка, никогда не поймешь, где заканчивается долг. Расскажи мне, как выглядит бесконечность.
Стефан вздохнул.
– Ну, по крайней мере, ты не из тех хулиганов, которые терроризируют только тех, кто слабее их.
– Хочешь сказать: «выйдем, поговорим», как это называется?
– Нет, хочу выразить восхищение тобой за то, что ты спас жизнь Бонни.
– Я просто не понял, что у меня есть выбор. А кстати, как ты вылечил Мередит и... и... Как ты их вылечил.
– Елена их поцеловала. Ты не заметил, что в какой‑то момент она исчезла? Я привез их сюда, она встретила нас внизу, выдохнула им в рот, и это их исцелило. Насколько я вижу, она медленно превращается из духа в настоящего человека. Я наблюдаю за ней с тех пор, как она очнулась, и мне кажется, на окончательное превращение потребуется еще несколько дней.
– По крайней мере сейчас она говорит. Пока немного, но нельзя требовать всего и сразу, – Дамон вспомнил, как увидел из своего «порше» с открытым верхом Елену, которая болталась в воздухе, как воздушный шарик. – А эта маленькая рыжая не сказала ни слова, – ворчливо добавил Дамой и пожал плечами. – Без разницы.
– Но почему, Дамон? Почему ты не признаешь, что она тебе небезразлична, по крайней мере, настолько, чтобы ты не дал ей умереть и даже не попытался сделать с ней что‑то плохое. Ты ведь знал, что ей нельзя терять ни капли крови...
– Это был эксперимент, – разъяснил Дамон. А теперь эксперимент закончен. Бонни может проснуться или уснуть, может ожить или умереть – но на руках у Стефана, а не у него. Он промок, ему было неуютно, а последний ночной прием пищи произошел слишком давно, и он был голоден и раздражен. У него болел рот. – Передаю ее голову вам, – отрезал он, – и ухожу. Ты, Елена, и этот, Мудд – сможете доделать...
– Дамон, его зовут Мэтт. Это нетрудно запомнить.
– Если не испытываешь к нему ни малейшего интереса, то трудно. В этом окраинном районе много привлекательных женщин, поэтому он для меня – не более чем последний в очереди на ужин.
Стефан с силой ударил в стену. Его кулак пробил старую штукатурку.
– Черт побери, Дамон. Люди к этому не сводятся.
– А я и не прошу у них ничего другого.
– Ты не просишь , Дамон. В этом вся проблема.
– Это был эвфемизм. Скажем иначе: ничего другого я у них не беру.  Да, они интересуют меня только в этом смысле. И не надо прыгать, чтобы я поверил, будто здесь есть что‑то большее. Нет никакого смысла в том, чтобы искать доказательства откровенному вранью.
Кулак Стефана просвистел в воздухе. Это был левый кулак, и именно с этой стороны Дамон поддерживал голову Бонни, поэтому он не мог изящно увернуться, как сделал бы в обычной ситуации. Бонни без сознания – но если она наберет полные легкие воды и тут же отпросит копыта? Кто их знает, этих людей, тем более отравленных?
Он сделал иначе – послал максимум защитной энергии к правой стороне подбородка. Он рассчитал, что выдержит удар, даже от Стефана в новой улучшенной версии, и при этом не уронит девушку – пусть даже Стефан сломает ему челюсть.
Кулак Стефана остановился в нескольких миллиметрах от лица Дамона.
Братья смотрели друг на друга. Их разделяло полметра.
Стефан глубоко вдохнул и выдохнул. Потом сел.
– Теперь признаешь?
Дамон был искренне удивлен.
– Что признаю?
– Что они для тебя кое‑что значат. По крайней мере ты предпочел получить по челюсти, но не топить Бонни.
Дамон пристально посмотрел на него и расхохотался, не в силах остановиться.
Стефан тоже пристально посмотрел на брата. Потом он закрыл глаза, лицо его перекосила судорога боли, и он отвернулся.
Дамону было чем оправдать свой хохот:
– А ты решил, что для меня что‑то з‑з‑значит какое‑то челове‑е‑е...
– Зачем же ты это сделал? – устало спросил Стефан.
– По при‑и‑иколу. Я же тебе сказа‑а‑ал. Чисто по при‑и‑и‑и... – Дамон поперхнулся, нокаутированный нехваткой пищи и столкновением множества противоречивых чувств.
Голова Бонни ушла под воду.
Оба вампира нырнули за ней и столкнулись головами, соприкоснувшись в центре ванны. Оба обалдело отпрянули.
Дамон уже не смеялся. Скорей уж он сражался, как тигр, стараясь вытащить девушку из воды. Стефан делал то же, а, поскольку недавно рефлексы у него обострились, он был близок к победе. Произошло то, о чем Дамон думал примерно час назад, – ни одному из них и в голову не пришло действовать сообща. Каждый пытался достать девушку сам по себе, и оба мешали друг другу.
– С дороги, маленький надоеда, – угрожающе прорычал – едва не прошипел – Дамон.
– Это тебе плевать на нее. Убирайся ты.
Дальше было что‑то похожее на гейзер, и Бонни рывком поднялась из воды сама. Она выплюнула полный рот воды и закричала: «Что тут происходит?» – таким голосом, что он мог растопить даже каменное сердце.
Так и произошло. Дамон глядел на свою маленькую мокрую птичку, инстинктивно прижавшую к себе полотенце, с ее огненно‑рыжими волосами, прилипшими к голове, и огромными карими глазами, моргавшими между прядями волос, и в его душе поднялось какое‑то чувство. Стефан рванулся к двери, чтобы обрадовать остальных. На секунду они остались вдвоем – Дамой и Бонни.
– Отвратительный вкус, – жалобно сказала Бонни, выплевывая еще воду.
– Знаю, – сказал Дамон, пристально глядя на нее.
Новое чувство в душе становилось все сильнее, пока его давление не стало почти невыносимым. Когда Бонни воскликнула: «Но я жива!» – резко переменив настроение на 180 градусов, а ее лицо, имеющее форму сердечка, вдруг засияло от радости, бешеная радость, охватившая Дамона в ответ, опьянила его. Он, и только вытащил ее, когда она была на грани ледяной гибели. Это он исцелил ее тело, наполненное ядом, это его кровь растворила и уничтожила токсины, его  кровь...
А потом это нараставшее чувство взорвалось.
Дамон почувствовал это, едва ли не услышал обычным слухом – словно каменные стенки, окружавшие его сердце, взорвались и отпали.
Внутри него что‑то запело, он прижал к себе Бонни, чувствуя сквозь влажный шелк рубашки мокрое полотенце, а сквозь полотенце – хрупкое тело Бонни. Дева, дева, и никакой не ребенок, смутно думал он, что бы там ни было написано на этом идиотском клочке розового нейлона. Он схватил ее так, словно ему нужна была ее кровь, словно они были посреди океана, в котором бушевал ураган, и отпустить ее значило потерять навсегда.
Безумно болела шея, но по камню пошли новые трещины, и вот он был уже готов взорваться совсем и выпустить наружу того Дамона, который был там, внутри, и он был слишком пьян от гордости и радости – да, радости, – чтобы его это испугало. Трещины ползли во все стороны, падали куски камня...
Бонни оттолкнула его.
Для такой хрупкой девушки она оказалась неожиданно сильной. Она сумела высвободиться из его объятий. Ее лицо снова стало абсолютно другим – теперь на нем не было написано ничего, кроме страха, отчаяния и – да, омерзения.
– На помощь! Кто‑нибудь, пожалуйста, на помощь! – Ее карие глаза расширились, а лицо опять побелело.
Стремительно вернулся Стефан. Он увидел ровно то же, что увидела Мередит, стрелой нырнувшая ему под руку, и что увидел Мэтт, попытавшийся заглянуть в крохотную ванную, заполненную людьми: Бонни, вцепившись в полотенце, пытается прикрыться, Дамон стоит перед ванной на коленях, и лицо его ничего не выражает.
– Помогите, пожалуйста.  Он слышал, как я его звала, я чувствовала, что он на другом конце, но он стоял и смотрел. Смотрел , как мы все умираем. Он хочет, чтобы все люди погибли, и чтобы их кровь стекала по белым ступенькам в каком‑то месте. Пожалуйста, заберите  его от меня!
Вот как. Маленькая ведьма может больше, чем он себе представлял. Нет ничего необычного в том, чтобы почувствовать, что твой сигнал принимают – идет обратный сигнал, – но опознать конкретного индивидуума – для этого нужен талант. Вдобавок она услышала отголоски его мыслей. У нее есть дар, у его птички... нет, не его птички, поскольку она смотрела на него с выражением, настолько близким к ненависти, насколько Бонни была способна на это чувство.
Наступила тишина. Дамон мог отрицать обвинение, но что толку? Стефан все равно сможет проверить, как все было. А может быть, это сможет и сама Бонни.
Отвращение летело от одного лица к другому, словно заразная болезнь.
Торопливо вышла вперед Мередит, держа сухое полотенце. В другой руке у нее был какой‑то горячий напиток – судя по запаху, какао. Явно достаточно горячее, чтобы послужить эффективным оружием – увернуться не было бы возможности, по крайней мере для уставшего вампира.
– Все в порядке, – сказала она Бонни. – Ты в безопасности. Стефан здесь. Я здесь. Мэтт здесь. Держи полотенце, накинь его на плечи.
Стефан молча глядел на эту сцену – нет, он глядел на брата. Потом его лицо посуровело, как у того, кто принял окончательное решение, и он сказал одно‑единственное слово:
– Вон.
Чувствуя себя побитой собакой, Дамон пошарил рукой за спиной, нашел куртку и пожелал себе так же успешно нашарить чувство юмора. Выражения лиц окружающих не менялись. Они были словно вырезаны в камне.
Но еще крепче был камень, который снова окружил его душу. Он восстановился с поразительной быстротой – и вдобавок нарастил дополнительный слой. Так слой за слоем растет защита жемчужины, только этот камень окружал нечто гораздо менее красивое.
Лица не дрогнули, когда Дамон попытался выбраться из маленькой комнаты, переполненной людьми. Кто‑то что‑то говорил, Мередит обращалась к Бонни, Мудд – нет, Мэтт – изливал поток чистой ядовитой ненависти... но слов Дамон не мог расслышать. Слишком сильным был запах крови. У каждого были свои маленькие раны. Их индивидуальные запахи – запахи отдельных особей в стаде  – обступили его. У него кружилась голова. Ему надо было выбираться отсюда, а не то он схватит ближайший же сосуд и опустошит его досуха. Сейчас ему было не просто не по себе; ему стало жарко и... очень сильно хотелось пить. 
Очень, очень хотелось пить. Он слишком долго занимался работой и ничего не ел, и вот теперь его окружала добыча. Она  окружала его.  Что же мешает ему схватить кого‑нибудь из них? Неужели кто‑нибудь хватится, если их станет на одного меньше?
А потом перед ним возникло существо, которое он не видел до этого и которое не хотел видеть. Если бы он стал свидетелем того, как прекрасные черты Елены искажаются той же гримасой ненависти, которая приросла ко всем остальным лицам, это было бы... безвкусицей, подумал он. К нему стала возвращаться его прежняя бесстрастность.
Но не посмотреть было невозможно. Когда Дамон выходил из ванной, Елена оказалась прямо перед ним, она висела в воздухе, словно огромная бабочка. И его глаза сосредоточились именно на том, чего он не хотел видеть, – на выражении ее лица.
Нет, оно было не таким, как у остальных. Оно выражало тревогу и беспокойство. На нем не было даже намека на брезгливость или ненависть, написанные на остальных лицах.
Она даже заговорила, заговорила своей странной речью‑мыслью, которая не была похожа на телепатию, но позволяла общаться на двух уровнях одновременно.
– Да‑мон.
Расскажи про этих малахов. Пожалуйста.
Дамон молча приподнял бровь. Рассказывать кучке человеческих существ о себе ? Это она так пошутила?
Кроме того, малахи‑то ничего и не сделали. Они отвлекли его на несколько минут, только и всего. Какой смысл обвинять Малахов, если они всего‑навсего на короткое время развернули его собственные взгляды? Он задумался, представляет ли Елена хоть чуть‑чуть, о чем он мечтал тогда в ночи.
– Да‑мон.
Я вижу. Я вижу все. И все равно, пожалуйста...
Ну ладно, может быть, духи привыкли видеть грязное белье всех окружающих.  На эту мысль Елена никак не отозвалась, и он остался в темноте.
В темноте. Он к ней привык, он пришёл из нее. Тут их дороги расходятся: люди идут в свои теплые сухие домики, он идет к деревьям в лесу. Елена, естественно, остается со Стефаном.
Естественно.
– В сложившихся обстоятельствах не стану говорить «о ревуар», – сказал Дамон, сверкнув своей ослепительной улыбкой на Елену, которая в ответ мрачно посмотрела на него. – Скажем «прощайте», да и покончим на этом.
Никто не ответил.
– Да‑мон. – Елена плакала.
Пожалуйста. Пожалуйста.
Дамон направился в темноту.
Пожалуйста...
Потирая шею, он продолжал идти.

13

Тем же вечером, намного позже, Елена не могла уснуть. Не хотела быть окруженной в Высокой комнате, объяснила она. Втайне Стефан боялся, что она хочет отправиться на поиски малахов, напавших на машину. Впрочем, он считал, что врать она по‑прежнему не умеет, а она все билась и билась о закрытое окно и звенела ему, что просто хочет воздуха. Воздуха с улицы.
– Надо тебя одеть.
Но Елена рассердилась и заупрямилась. Сейчас ночь... Это моя Ночная Одежда,  сказала она. Моя Дневная Одежда тебе не нравится.  Она снова ударилась в стекло. Ее «дневная одежда» представляла собой голубую футболку с поясом, из которой вышла туника, очень короткая, доходившая только до середины бедра.
Сейчас то, чего хотела она, так совпадало с его желаниями, что он ощутил... легкое чувство вины. Но позволил себя уговорить.
Они выплыли, держась за руки. Елена в белом одеянии была похожа не то на призрак, не то на ангела; Стефан, весь в черном, почувствовал, что чуть ли не сливается с фоном там, где деревья заслоняли лунный свет. Каким‑то образом они в конце концов очутились в Старом лесу, где скелеты деревьев были перемешаны с живыми ветками. Стефан до предела напряг свои новообретенные чувства, но не почувствовал никого, кроме обычных обитателей леса, медленно и с опаской возвращавшихся после того, как их напугал выхлоп Силы, выпущенной Дамоном. Еноты. Олени. Самцы‑лисы и одна несчастная лисица с двумя детенышами‑близнецами она не смогла убежать из‑за детей. Птицы. Все те животные, благодаря которым этот лес стал таким чудесным местом.
Ничего похожего на малахов; ничего такого, что могло бы представлять опасность.
Стефан заподозрил, а не выдумал ли Дамон существо, которое на него воздействовало. Дамон умел потрясающе убедительно лгать.
Он говорил правду,прозвенела Елена. Но сейчас оно или невидимо, или убежало. Из‑за тебя. Из‑за твоей Силы.
Он посмотрел на нее и увидел, что Елена смотрит на него со смесью гордости и другого чувства, которое легко читалось, но поразительно смотрелось под открытым небом.
Она вздернула голову; классические черты ее лица были чистыми и бледными в лунном свете.
На щеках появился застенчивый румянец, а губы чуть‑чуть сжались.
О... проклятие, бешено подумал Стефан.
– После всего, что ты пережила, – начал он и допустил первую ошибку. Он взял ее за руки. И тогда какая‑то синергия, возникшая между его и ее Силой начала медленно кружить их по спирали, поднимая вверх.
Он чувствовал исходящее от нее тепло. Сладкую мягкость ее тела. Закрыв глаза, она продолжала ждать поцелуя.
Мы можем начать все сначала, приободрила она его.
Это была правда. Он хотел вернуть ей те чувства, которые она дала ему в его комнате. Он хотел сжать ее в объятиях; он хотел целовать ее, пока ее тело не затрепещет. Он хотел, чтобы она растаяла, потеряла сознание от его поцелуев.
И он мог это сделать. Не только потому, что, став вампиром, он кое‑что узнал о женщинах, но и потому, что он знал Елену. Они действительно были одним сердцем, одной душой.
Пожалуйста, –  зазвенел голос Елены.
Но сейчас она была такой юной, такой беззащитной в своей белой ночной рубашке, со своей белой кожей, чуть порозовевшей от предвкушения. Использовать такое существо в своих интересах – нет, нельзя.
Елена открыла сиренево‑синие глаза, посеребренные лунным светом, и в упор посмотрела на него.
Ты хочешь...ее голос звучал серьезно, но в глазах заиграли озорные искорки... проверить, сколько раз ты заставишь меня сказать «пожалуйста»?
Господи, конечно нет. Однако это прозвучало так по‑взрослому, что Стефан беспомощно обнял ее. Он поцеловал шелковую макушку ее головы. Оттуда он направился вниз, избегая только маленького бутона ее губ, по‑прежнему сжатых в одинокой молитве. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Он понял, что вот‑вот сломает ей ребра, и попытался отпустить ее, но Елена изо всех сил прильнула к нему, прижав его руки к себе.
А хочешь...звенящий голос был все таким же – невинным и озорным одновременно... проверить, сколько я заставлю тебя сказать «пожалуйста»?
Секунду Стефан смотрел на нее. А потом, словно обезумев, он набросился на маленький бутон и целовал, пока у нее не перехватило дыхание, целовал, пока у него самого не закружилась голова так, что ему пришлось чуть отстраниться – всего сантиметра на три.
Потом он снова заглянул ей в глаза. В таких глазах можно было утонуть, можно было навсегда раствориться в их сиреневых искрящихся глубинах. Он хотел этого. Но еще больше он хотел другого.
– Я хочу целовать тебя, – прошептал он прямо в ее правое ухо и ухватил его губами.
Да. В ее голосе не было ни тени сомнения.
– Пока ты не потеряешь сознания в моих объятиях. Он почувствовал, что по ее телу пробежала волна дрожи. Он увидел, как сиреневые глаза затуманились и полузакрылись. Но, к его удивлению, она немедленно, хотя и почти без воздуха, ответила: «Да». Она сказала это вслух.
Так он и сделал. Она едва не лишилась чувств, по ее телу пробегали судороги дрожи, она слабо вскрикивала, а он пытался заглушить эти вскрики своими губами, и он целовал ее. А потом, потому что настало Время, и потому что содрогания стали болезненными для обоих, и потому что Елена вдохнула так быстро и резко, когда он дал ей вдохнуть, и он испугался, что она, в самом деле, лишится чувств, он торжественно собственным ногтем вскрыл для нее вену на своей шее.
А Елена, которая когда‑то была всего лишь человеком и с ужасом отнеслась бы к идее выпить у другого кровь, вцепилась в него с коротким сдавленным звуком удовольствия. Он почувствовал тепло ее губ на своей шее, он почувствовал ее сильные содрогания, он почувствовал опьяняющее чувство, возникающее, когда твою кровь забирает тот, кого ты любишь. Ему захотелось выплеснуть перед Еленой всего себя, отдать ей все, чем он был или когда‑нибудь будет. И он знал, что‑то же самое почувствовала и она, когда дала ему выпить своей крови. Это были священные узы, которые их соединили.
Из‑за этого у него возникло чувство, что они были любовниками с начала Вселенной, с тех времен, когда в темноте впервые засияла самая первая звезда. В этом чувстве было что‑то первобытное, оно коренилось в нем очень глубоко. Когда Стефан почувствовал, как в ее уста льется первый поток его крови, ему пришлось подавить крик, едва не вырвавшийся изо рта, прижатого к ее волосам. А потом он шептал ей что‑то безумное, неосмысленное о том, как он ее любит, о том, что их невозможно разлучить, и признания, и глупости, изливавшиеся из него на дюжине разных языков. А потом слов больше не осталось – были только чувства.
Они медленно кружились в лунном свете, поднимаясь ввысь. Ее белая ночная рубашка то и дело обвивалась вокруг его ног, облаченных в черное, пока они не долетели до макушек деревьев – живых и продолжающих стоять, но мертвых.
Это была священная и очень интимная церемония, которая касалась только их, и они слишком сильно были охвачены наслаждением, чтобы сохранять бдительность. Впрочем, Стефан все проверил вначале и знал, что Елена тоже проверила. Никакой опасности не было, были только они вдвоем, они плыли по воздуху вместе с луной, которая светила на них, словно благословляя.

Одной из самых полезных вещей, которые Дамон освоил за последнее время – даже полезнее, чем умение летать, хотя и им он наслаждался, – было умение полностью маскировать свое присутствие.
Естественно, ему пришлось выставить заслоны, которые можно было обнаружить даже при легком сканировании. Но это не имело никакого значения: если его никто не видит, никто его и не найдет. Значит, он в безопасности. Что и требовалось доказать.
Однако этим вечером, выйдя из общежития, он отправился в Старый лес, чтобы найти подходящее дерево, сесть на него и похандрить.
Причина была не в том, что думали о нем человеческие существа, эти насекомые, сказал он себе язвительно. Это примерно как озаботиться тем, что о тебе думает цыпленок, которому ты сейчас свернешь шею. А из всех вещей, на которые он хотел плевать, почетное первое место занимало мнение о нем его брата.
Но там была Елена. И пусть она все поняла – и попыталась сделать так, чтобы другие тоже поняли, – все равно быть вышвырнутым из дома у нее на глазах оказалось слишком унизительно.
Пришлось убираться, подумал он с горечью, в единственное место, которое он мог назвать своим домом. Пускай это немного смешно, поскольку он мог провести ночь в лучшей (а также единственной) гостинице города Феллс‑Черч или с любым количеством милых молоденьких девушек, которые могли пригласить утомленного путника к себе домой выпить... воды. Посылается пучок Силы, чтобы усыпить родителей, – и вот у него до утра есть крыша над головой, а заодно и закуска – теплая и сама прыгает в рот.
Но он был зол и хотел побыть в одиночестве. Он немного побаивался охотиться. В его нынешнем настроении он просто не справился бы с собой, загнав напуганное животное. Он мог думать только об одном рвать, терзать и делать кого‑нибудь очень, очень несчастным.
Впрочем, животные возвращаются, заметил он, старательно обходясь только обычными органами чувств и не пуская в ход ничего такого, что могло бы выдать его присутствие. Ночь ужасов для них закончилась, а память у зверей обычно чрезвычайно коротка.
И тут, как раз в тот момент, когда он откинулся на ветку и стал мечтать о том, чтобы но крайней мере Мудду стало очень больно и плохо, появились они.  Возникли словно ниоткуда. Стефан и Елена, держась за руки, закружились в воздухе, как счастливые крылатые любовники из Шекспира, будто лес был их  домом.
Первое время он не мог поверить своим глазам.
Потом, как раз тогда, когда он собрался обрушить на них гром пополам с сарказмом, они стали разыгрывать свою любовную сцену.
Прямо у него перед глазами.
Словно специально, чтобы поиздеваться, они взлетели на ту же высоту, где был он. Они начали целоваться, ласкаться и... делать кое‑что еще.
Из‑за них он стал невольным вуайеристом; впрочем, «невольным» его можно было назвать только поначалу. Чем более страстными становились их ласки, тем внимательнее смотрел Дамон и тем сильнее он злился. Когда Стефан предложил Елене свою кровь, Дамон заскрежетал зубами. Ему захотелось заорать, что был момент, когда эта девушка принадлежала ему, когда он мог выпить ее досуха, и она счастливо умерла бы в его объятиях, когда она инстинктивно повиновалась звукам его голоса, а вкус его крови заставлял ее взлетать к небесам, когда он держал ее в руках.
Но теперь она явно была в руках Стефана.
Это было самым худшим. Когда Елена обвилась вокруг Стефана, как большая изящная змея, и впилась губами в его шею, а Стефан поднял лицо к небу и закрыл глаза, Дамон до боли вонзил ногти в ладони.
Ради всех демонов в аду – ну когда они наконец закончат?
Тут‑то он и почувствовал, что на своем старательно выбранном просторном дереве он не один.
Там был кто‑то другой, и этот кто‑то безмятежно сидел на большой ветке сразу за Дамоном. Видимо, он появился, когда Дамон был поглощен любовной сценой и своей собственной яростью, но все равно – это делало ему честь. Никому не удавалось так удачно подкрасться к нему за последние два столетия. Может быть, даже за три.
Дамон вздрогнул и кувырком свалился с ветки – не включив свойственной всем вампирам способности летать.
Тонкая длинная рука, протянувшись, схватила его и вернула обратно, и Дамон увидел перед собой пару золотых смеющихся глаз.
«Это еще что за черт?»  – передал Дамон своему соседу. Его не волновало, что это послание могут принять и любовники в лунном свете. Чтобы привлечь их внимание, нужен был по меньшей мере дракон или атомная бомба.
Я черт Шиничи,  ответил юноша. Дамон никогда в жизни не видел таких странных волос, как у него, – мягких, блестящих и черных. Только на концах была неровная темно‑рыжая кайма. Небрежно откинутая со лба челка заканчивалась красно‑алым, как и тонкие, довольно длинные пряди вокруг воротника. Казалось, что кончики его волос лижут языки танцующего жаркого пламени. Я черт Шиничи.  Если кто и мог сойти за дьявола, поднявшегося прямо из преисподней, то этот юноша.
Однако глаза у него были чисто‑золотого цвета, как у ангела. Впрочем, как правило, меня называют просто Шиничи, без «черта», – серьезно добавил он, и только легкий прищур его глаз сказал Дамону о том, что это была шутка. Теперь ты знаешь, как зовут меня.  А ты кто такой? 
Вместо ответа Дамон молча посмотрел на него.

14

Наутро Елена проснулась в узкой кровати Стефана. Она поняла это еще до того, как успела проснуться, как следует, и тут же послала в небеса молитву, в которой благодарила, что вчера вечером придумала для тети Джудит какое‑то внятное объяснение. Вчера вечером – само это понятие показалось ей каким‑то чрезвычайно размытым. Что ей снилось такого, отчего пробуждение показалось настолько невероятным? Она не могла вспомнить – господи, она не могла вспомнить вообще ничего.
А потом она вспомнила все.
Она рывком села на кровати (если бы она сделала что‑то подобное накануне, то взлетела бы к потолку) и стала рыться в недрах памяти.
Солнечный свет. Она вспомнила: она вся в лугах солнечного света, а кольца на ней нет. Она испуганно осмотрела свои руки. Нет кольца. При этом ее ласкали лучи солнца – и не причиняли ей никакого вреда. Это невозможно. Она знала; память, пронизывающая каждую клетку ее тела, хранила грубую правду: солнечный свет должен убить ее. Она усвоила это раз и навсегда после того, как ее руки один‑единственный раз коснулся лучик солнца. Она навсегда запомнила острую, жгучую боль, и этот случай навсегда изменил ее поведение.Никуда не выходить без лазуритового кольца, которое было красиво само по себе, но становилось еще краше от того, что спасало ей жизнь. Без этого кольца онамогла, нет, должна была... 
Ой! Ой‑ой‑ой!
Но ведь она уже нарушила это условие.
Она умерла.
Не просто изменилась, как тогда, когда превратилась в вампира, но умерла по‑настоящему, смертью, после которой не возвращаются. В соответствии с ее личной философией, она должна была или распасться на безымянные атомы, или отправиться прямой дорогой в ад.
Но она почему‑то никуда не отправилась.  У нее были смутные воспоминания, как кто‑то, похожий на родителей, давал ей советы – и очень хотел, чтобы она помогала людям, которых неожиданно оказалось намного легче понять. Школьник‑хулиган? Она с грустью видела, как его отец‑пьяница каждый вечер вымещал на нем злобу. Девочка, которая никогда не делала домашние задания? Ей приходится воспитывать троих младших братьев и сестер, а ее мать не встает с постели. У нее все время уходит на то, чтобы накормить и искупать детей. Как бы ни вел себя человек, этому всегда есть разумное объяснение, и сейчас Елена явственно его видела.
Она могла даже общаться с другими людьми в их снах. Потом в Феллс‑Черч пришел один из Древних, и только благодаря этой способности она смогла выдернуть его вмешательство в эти сны и не убежать. Из‑за него людям пришлось звать на помощь Стефана – и так вышло, что Дамон тоже был вызван. А Елена делала все, чтобы помочь людям, даже когда это стало почти невыносимо, потому что Древние понимали, что такое любовь, и знали, на какие кнопки надо нажимать и как сделать, чтобы их враги со всех ног помчались в ловушку. Но ее друзья стали бороться – и победили. А Елена попыталась излечить Стефана от смертельной раны, и, в конце концов, почему‑то снова стала смертной – она лежала голая на земле в Старом лесу, укрытая курткой Дамона, а сам Дамон исчез, не дождавшись, пока его поблагодарят.
А когда она проснулась, в ней пробудилось только основное: органы чувств – осязание, вкус, слух, зрение – и сердце, но не разум. Стефан был очень добр к ней.
– А теперь что я такое? – спросила Елена вслух, поворачивая руки снова и снова и с удивлением глядя на осязаемую смертную плоть, которая повиновалась закону земного притяжения. Кто‑то поймал ее на слове.
– Ты красавица, – сонно, не двигаясь, ответил Стефан. Потом он неожиданно подскочил. – Ты разговариваешь!
– Я в курсе.
– Осмысленно!
– Большое тебе спасибо.
– Предложениями!
– Я заметила.
– А ну‑ка скажи еще что‑нибудь. Что‑нибудь длинное. Пожалуйста! – Стефан явно не верил собственным ушам.
– Ты слишком много времени тусовался с моими друзьями, – сказала Елена. – В этом предложении нахальство Бонни, вежливость Мэтта и приверженность фактам Мередит.
– Елена, это ты!
Вместо того чтобы поддержать этот дурацкий диалог ответом: «Стефан, это  я!» – Елена задумалась. Потом она осторожно встала с кровати и сделала шаг. Стефан, торопливо отвернувшись, протянул ей халат. Стефан? Стефан? 
Тишина.
Когда Стефан, выдержав приличествующую паузу, снова обернулся, то увидел, что Елена стоит на коленях в солнечных лучах, держа халат в руках.
– Елена?
Она знала, что ему она представляется совсем юным ангелом, ушедшим в медитацию.
– Стефан.
– Ты плачешь.
– Я опять стала человеком, Стефан, – она подняла руку и опустила ее, отдав на милость силы земного притяжения. – Я снова человек. Не больше и не меньше. Кажется, мне просто понадобилось несколько дней на то, чтобы снова войти в колею.
Она заглянула ему в глаза. Они всегда были очень зелеными‑зелеными. Как кристаллы, подсвеченные откуда‑то из глубины. Как летний листок в лучах солнца.
Я могу читать твои мысли.
– А я не могу читать твои, Стефан. Могу уловить только общий смысл, и даже в этом не уверена до конца.
Елена, все, чего я хочу, находится в этой комнате.Он похлопал рукой по кровати. Если сядешь рядом, я смогу сказать: все, чего я хочу, находится на этой кровати.
Но вместо этого она поднялась и набросилась на него – руками обвила шею, ноги переплела с его ногами.
– Я все еще очень молодая, – зашептала она, сжимам его в объятиях, – а если считать по дням, то таких дней, как этот, у нас было не так уж много, но...
– Я все еще слишком стар для тебя. Но для меня возможность смотреть на тебя и видеть, как ты  смотришь на меня...
– Скажи, что ты всегда будешь любить меня.
– Я всегда буду любить тебя.
– Что бы ни случилось.
– Елена, Елена... Я любил тебя, когда ты была сметной, вампиром, чистым духом, духовным младенцем – и теперь, когда ты опять стала человеком.
– Пообещай, что мы будем вместе.
–Мы будем вместе.
– Нет. Стефан, это я, – она показала на свою голову, чтобы подчеркнуть, что за синими глазами с золотыми искорками скрывается живой ум, и этот ум сейчас перенапряжен. – Я знаю  тебя. Я не могу читать твои мысли, но я могу читать то, что написано у тебя на лице. Все старые страхи – скажи, они ведь вернулись?
Он отвернулся.
– Я никогда тебя не оставлю.
– Даже на день? Даже на час?
Он помедлил, а потом поднял глаза и посмотрел на нее. Да, если ты действительно этого хочешь. Я не оставлю тебя даже на час.  Он передал ей это мысленно; она знала это, потому что смогла его услышать.
– Я освобождаю тебя от всех твоих обещаний.
– Елена, я давал их всерьез.
– Знаю. Просто я не хочу, чтобы ты терзался чувством вины, когда уйдешь.
Без всякой телепатии она могла сказать, о чем он сейчас думал, могла определить это до нюансов, до мельчайших деталей: «Развесели ее. Все‑таки она только что очнулась. Может быть, она немного растеряна». А ей вовсе не хотелось становиться менее растерянной, не хотелось, чтобы менее растерянным стал он. Наверное, поэтому она начала нежно покусывать его подбородок. И целовать его. Нет сомнений, подумала Елена, кто‑то один из нас двоих явно растерялся...
Время растянулось, а потом неожиданно замерло. Елена знала, что Стефан знает, чего она хочет, – а он хотел всего, что хотела от него она.

Бонни с беспокойством посмотрела на номер, вы светившийся на ее телефоне. Звонил Стефан. Потом она торопливо пробежала рукой по волосам, взбив локоны, и приняла видеовызов.
Но вместо Стефана там оказалась Елена. Бонни начала было хихикать и говорить ей, чтобы она прекратила играть с игрушками Стефана – они ведь для взрослых, – но вдруг осеклась.
– Елена?
– Мне всякий раз придется выслушивать это от каждого? Или только от моей сестры‑ведьмы?
– Елена?
– Проснулась и теперь как новенькая, – сказал появившийся на экране Стефан. – Мы позвонили сразу, как проснулись...
– Еле...  Но ведь сейчас уже двенадцать дня, – вырвалось у Бонни.
– Были у нас кое‑какие дела, – мягко перебила ее Елена, и – о, как же приятно было слышать, что она разговаривает именно так! Деланная невинность и абсолютное самодовольство, так что хотелось трясти ее и выспрашивать все, до каждой пикантной подробности.
– Елена , – выдохнув, Бонни оперлась на ближайшую стену, и груда носков, рубашек, пижам и нижнего белья, которую она держала в руках, посыпалась на пол, а из ее глаз полились слезы. – Елена, говорят, что ты должна уехать из Феллс‑Черч, – это правда?
– Чего?  – вспыхнула Елена.
– Что вы со Стефаном должны уехать, потому что так будет лучше для тебя.
– Да ни за что на свете!
– Любимая моя малыш... – начал, было, Стефан, но вдруг замолчал, немо открывая и закрывая рот.
Бонни воззрилась на него с недоумением. То, что произошло, произошло внизу, вне поля зрения, но она была готова поклясться, что любимая малышка Стефана только что врезала ему локтем в живот.
– Эпицентр, два часа? – спросила Елена.
Бонни очнулась. Елена никогда не давала времени на размышления.
– Приду, приду ! – завопила она.

– Елена, – выдохнута Мередит. – Елена! – Второй раз это было похоже на полузадушенный всхлип.
– Мередит. Пожалуйста, не заставляй меня плакать, эта блузка из чистого шелка.
– Она из чистого щелка, потому что это моя  блузка‑сари, и она из чистого шелка.
Неожиданно Елена приняла невинно‑ангельское выражение лица.
– Кстати, Мередит, я в последнее время здорово выросла, и...
– Если ты хочешь сказать: «поэтому мне  она теперь подходит больше», – голос Мередит стал угрожающим, – то должна тебя предупредить, Елена Гилберт...
Ее голос сорвался, и обе девушки расхохотались, а потом заплакали.
– Оставь ее себе. О, господи, оставь себе.

– Стефан? – Мэтт потряс телефон – сначала осторожно, а потом стукнул им об стенку гаража. – Я тебя не ви...– Он остановился и сглотнул. – Е‑ле‑на? – Это слово прозвучало медленно, с паузой после каждого слога.
– Да, Мэтт. Я вернулась. И то, что здесь, вернулось тоже, – она показала на лоб. – Встретишься с нами?
Мэтт, опершись на новоприобретенную машину, которая была почти на ходу, снова и снова бормотал: «Слава богу, слава богу».
– Мэтт. Я тебя не вижу. Ты в порядке? – Шаркающие звуки. – По‑моему, он упал в обморок.
Голос Стефана:
– Мэтт? Она очень  хочет тебя видеть.
– Да‑да‑да, – Мэтт поднял голову и заморгал, глядя на экран телефона. – Елена, Елена...
– Прости меня, Мэтт. Тебе необязательно приходить...
Мэтт испустил короткий смешок.
– Ты уверена , что ты – Елена.
Елена улыбнулась улыбкой, которая уже разбила тысячу сердец.
– Раз так, Мэтт Ханикатт, я требую, чтобы ты пришел и встретился с нами в эпицентре в два часа. Так лучше?
– Кажется, ты почти ее освоила. Королевскую манеру старой Елены. – Он театрально закашлялся, шмыгнул носом и сказал: – Извини, я немного простыл – а может, аллергия.
– Не прикидывайся, Мэтт. Ты разревелся, как маленький ребенок. Я тоже, – сказала Елена. – И Бонни с Мередит, когда я им позвонила. Так что получается, что я плачу весь день, и в этой ситуации мне надо сниматься с места в карьер, чтобы успеть все приготовить для пикника. Мередит собирается за тобой заехать. Принеси какое‑нибудь питье или еду. Целую.

Елена положила телефон. Она тяжело дышала.
– Вот это  было действительно трудно.
– Он все еще тебя любит.
– Он предпочел бы, чтобы я все жизнь оставалась маленькой девочкой.
– Может быть, ему нравится, как ты говорила «привет» и «до свидания».
– Теперь ты меня дразнишь, – ее подбородок задрожал.
Боже меня упаси, – мягко сказал Стефан. – Пошли, надо купить все для пикника – и еще купить машину – он схватил ее за руку и потянул вверх.
К удивлению их обоих, Елена взмыла в воздух так быстро, что Стефану пришлось схватить ее за талию, чтобы она не врезалась в потолок.
– А мне казалось, что теперь на тебя действует сила притяжения!
– Мне тоже! И что теперь делать?
– Подумай о чем‑нибудь приземленном!
– А если не поможет?
– Купим тебе якорь!

В два часа Стефан и Елена подкатили на городское кладбище на новеньком красном «ягуаре». На Елене были черные очки и платок, скрывающий волосы, нижняя часть лица пряталась под шарфом, а руки – под черными кружевными перчатками, которые миссис Флауэрс носила в молодости и теперь одолжила девушке.
Елена и сама не могла сказать, зачем ей понадобилось скрывать руки. Завершали картину сиреневое сари и джинсы – так что зрелище, по выражению Мередит, получилось что надо. Они с Бонни успели расстелить скатерть, и муравьи уже начали пробовать на вкус бутерброды, виноград и низкокалорийный салат из пасты.
Елена подробно рассказала, как проснулась нынче утром, и за рассказом последовало столько объятий, поцелуев и слез, что парни уже не могли этого вынести.
– Не хочешь осмотреть лес? Проверить, не ошиваются ли где‑нибудь поблизости эти малахи? – спросил Мэтт у Стефана.
– Хорошо бы их тут не было, – сказал Стефан. – Если окажется, что деревья на таком большом расстоянии от того места, где с вами случилась авария, тоже заражены...
– Значит, дело плохо?
– Не то слово.
Они уже собрались отправиться, как их позвала Елена.
– Ну перестаньте строить из себя настоящих мужиков, которые выше всего этого, – сказала она. – Вам вредно подавлять свои эмоции. Научитесь выражать их – будете более уравновешенными.
– Слушай, а ты круче, чем я думал, – сказал Стефан. – Устроить пикник на кладбище...
– Мы постоянно натыкались на Елену здесь, – сказала Бонни, показав палочкой сельдерея на надгробный камень.
– Это усыпальница моих родителей, – просто сказала Елена. – После аварии... здесь я всегда чувствовала себя ближе к ним, чем где‑либо. Я приходила сюда всякий раз, когда у меня случалось что‑то плохое или мне нужно было получить ответ на вопрос.
– Нy и как, ты получала какие‑нибудь ответы? – просил Мэтт, доставая из стеклянной банки домашний маринованный огурец и передавая банку дальше.
– Даже сейчас не могу сказать точно, – ответила Елена. Она сняла темные очки, шарф, платок и перчатки. – Но мне всегда легчало. А к чему ты спросил? У тебя есть вопрос?
– Кхм. Да, – сказал Мэтт. А потом зарделся, неожиданно почувствовав себя в центре внимания. Бонни перекатилась, чтобы лучше его видеть, держа в зубах веточку сельдерея, Мередит приподнялась, лежавшая Елена села. Стефан, с непринужденной грацией вампира стоявший, прислонившись к изысканному надгробному камню, присел.
– В чем дело, Мэтт?
– Я как раз собиралась сказать, что ты сегодня какой‑то не такой, – беспокойно сказала Бонни.
– Вот за это – большое  спасибо, – огрызнулся Мэтт.
В карих глазах Бонни заблестели слезы.
– Я не хотела сказать...
Ей не удалось закончить. Мередит и Елена пришли к ней на помощь и встали по обеим сторонам от нее. У них это называлось «Клуб динозаврих». Любой, кто попытается обидеть одну из них, должен будет иметь дело со всеми тремя.
– Вся вежливость куда‑то подевалась? Мало похоже на Мэтта, которого я знаю, – сказала Мередит, приподняв бровь.
– Она же просто беспокоится о тебе, – ровным голосом сказала Елена. – А ты говоришь, черт знает что.
– Вы правы, правы! Бонни, я от души прошу прощения, – Мэтт повернулся к девушке, и было видно, что ему стыдно. – Я сказал гадость, и я понимаю, что ты заботилась обо мне. Просто... я сейчас как‑то плохо соображаю. Так я не понял, кто‑нибудь хочет меня послушать, – закончил он с раздраженным видом, – или нет?
Все хотели.
– Так вот. Сегодня утром я зашел к Джиму Брюсу – помните такого?
– Конечно. Я как‑то ходила с ним на свидание. Капитан баскетбольной команды. Милый мальчик. Немножко слишком юный, но... – Мередит пожала плечами.
– Он хороший, – Мэтт сглотнул. – Тут такое дело... не хочу сплетничать и так далее, но...
– Сплетничай, – потребовали три девушки разом, как хор в древнегреческой трагедии.
Мэтт смутился.
– Ладно. Кхм. Мы договаривались, что я зайду в десять, но я оказался там чуть раньше и... и там была Кэролайн. Она уходила.
Последовали три коротких вздоха удивления и острый взгляд Стефана.
– То есть, по‑твоему, она провела с ним ночь?
– Стефан! – начала Бонни. – Сплетни рассказывают не так. Нельзя вот так прямо говорить то, что ты думаешь...
– Нет, – ровным голосом сказала Елена. – Пусть Мэтт ответит. Я помню достаточно много из той поры, когда не умела разговаривать, чтобы беспокоиться за Кэролайн.
– Беспокоиться – слишком мягко сказано, – добавил Стефан.
Мередит кивнула:
– Это не сплетня, а важная информация, – сказала она.
– Тогда ладно, – Мэтт сглотнул. – Ну да, мне так показалось. Он сказал, что она пришла с утра к его младшей сестре, но ведь Тамре всего пятнадцать лет. И еще – когда он это сказал, то покраснел.
Все серьезно переглянулись.
– Кэролайн всегда была, так сказать, неразборчивой... – начала Бонни.
– Но я никогда не слышала, чтобы она удостоила Джима хотя бы взглядом, – закончила Мередит.
Они вопросительно посмотрели на Елену. Елена медленно покачала головой.
– Не могу представить ни одной причины, по которой ей понадобилось бы заходить к Тамре. И, кроме того, – она вскинула голову и посмотрела на Мэтта, – ты чего‑то недоговариваешь. Что там еще случилось?
– Это еще не  все? Кэролайн показала тебе свои трусики? – Бонни рассмеялась, но взглянула на красное лицо Мэтта и осеклась. – Да ладно тебе. Это же мы. Нам можно рассказывать все.
Мэтт глубоко вздохнул и закрыл глаза.
– Хорошо. Когда она уже совсем уходила, кажется... кажется, Кэролайн попыталась ко мне пристать.
– Что  попыталась?
– Да она бы ни за что на свете...
– Как именно, Мэтт? – спросила Елена.
– Так. Джим думал, что она ушла, и пошел в гараж за баскетбольным мячом, а я повернулся, и вдруг Кэролайн оказалась у меня за спиной и сказала... ладно, неважно, что она сказала. В общем, насчет того, что футбол ей всегда нравился больше, чем баскетбол, и что она хочет проверить мои спортивные достоинства.
– А ты ей что ответил? – выдохнула пораженная Бонни.
– Ничего не ответил. Просто молча, смотрел на нее.
– А потом вернулся Джим? – предположила Мередит.
– Нет! А когда Кэролайн ушла – она еще на прощание так на меня посмотрела – ну, так, чтобы я понял, что она имела в виду, – пришла Тамра, – честное лицо Мэтта уже буквально пылало. – Пришла и... не знаю, как это назвать. Может быть, Кэролайн сказала ей что‑то обо мне, что она повела себя, таким образом, но она... она...
– Мэтт, – до этого Стефан почти все время молчал, но теперь заговорил – хладнокровно, наклонившись вперед: – Мы спрашиваем не потому, что хотим посплетничать. Мы пытаемся понять, не происходит ли в Феллс‑Черч что‑то очень плохое. Поэтому – пожалуйста – расскажи нам, что произошло.

15

Мэтткивнул, но покраснел до корней волос.
– Тами... прижалась ко мне.
Последовала долгая пауза.
Мередит сказала спокойно:
– Мэтт, ты хочешь сказать, что она обняла тебя? Заключила в крепкие дружеские объятия? Или что она... – Мередит остановилась, потому что Мэтт яростно замотал головой.
– Нет, не крепкие и не дружеские. Мы были одни, стояли в коридоре, и она... до сих пор не могу поверить. Ей всего пятнадцать лет, а она вела себя как взрослая женщина. То есть... я не в том смысле, что со мной так делали взрослые женщины...
Испытывая смущение, но при этом и облегчение от того, что облегчил душу, Мэтт переводил глаза е одного лица на другое.
– Ну и что вы думаете? То, что там была Кэролайн, – это всего лишь совпадение? Или она... что‑то сказала Тамре?
– Не совпадение, – просто сказала Елена. – Тучслишком много для простого совпадения: сначала к тебе пристает Кэролайн, а потом то же самое делает Тамра. Я знаю – знала – Тами Брюс. Это хорошая маленькая девочка. Вернее, была.
– Она такой и осталась, – сказала Мередит. – Я же сказала – я несколько раз ходила на свидания с Джимом. Она хорошая маленькая девочка и вовсе не переросток. Сомневаюсь, что в обычной ситуации она сделала бы что‑нибудь дурное, только если не... Она замолчала, глядя куда‑то вдаль, а потом пожала плечами, так и не закончив фразу.
Бонни посерьезнела.
– Но ведь мы должны что‑то сделать, – сказала она. – А если на месте Мэтта окажется кто‑то другой, не таков благородный и застенчивый? Она ведь сильно рискует.
– В этом‑то все и дело, – сказал Мэтт, снова заливаясь краской. – В смысле, это довольно трудно... Если бы на ее месте была другая девушка, с которой мы встречались бы... Нет, я не имею в виду, что я встречаюсь с какими‑то девушками... – скороговоркой добавил он, глядя на Елену.
– Но ты должен  встречаться с девушками, – твердо сказала Елена. – Мэтт, мне не нужна от тебя верность до гроба – и ничто меня не порадовало бы так, как если бы у тебя появилась девушка, – словно невзначай, она перевела взгляд на Бонни, которая принялась спокойно и тихо жевать сельдерей.
– Стефан, только ты можешь сказать нам, что делать, – сказала Елена, поворачиваясь к нему.
Стефан нахмурился.
– Не знаю. Всего две девушки, так что трудно делать какие‑то выводы.
– Может быть, тогда стоит подождать, что Кэролайн – или Тамра – будут делать дальше? – спросила Мередит.
– Не просто подождать, – сказал Стефан. – Нам нужна информация. Вы будете следить за Кэролайн и Тамрой, а я попробую узнать, что тут происходит.
– Блин! – сказала Елена и стукнула по земле кулаком. Я готова... – Она осеклась и обвела взглядом друзей. Изо рта ошеломленной Бонни вывалился сельдерей, Мэтт поперхнулся кока‑колой и закашлялся. Даже Мередит и Стефан смотрели на нее недоуменно. – Что такое? – спросила она.
Мередит пришла в себя первой:
– Ну, просто еще вчера ты была... Видишь ли, юные ангелы так не ругаются.
– И что, только потому, что я пару раз умирала, мне теперь придется говорить «черт» до конца своих дней? – Елена покачала головой. – Дудки. Я – это я и останусь собой, во что бы ни превратилась.
– Ну и ладно, – сказал Стефан, наклонился и поцеловал ее в макушку.
Мэтт отвернулся, а Елена погладила Стефана почти мимолетно, но при этом подумав «я всегда буду тебя любить» и зная, что он прочитает эту мысль, пусть даже она не сможет услышать, что он подумает ей в ответ. Впрочем, она смогла уловить общий смысл его ответа – вокруг Стефана появилось что‑то вроде тепло‑розового сияния.
Может быть, это то, что видит Бонни, и то, что называется аурой? Она вдруг поняла, что большую часть времени видит вокруг него легкую, холодную изумрудную тень – если только свет можно назвать тенью. Вот и теперь розовый цвет начал ослабевать и переходить в зеленый.
Она торопливо осмотрела всех остальных. Бонни была окружена красным свечением, местами таявшим до бледнейших оттенков розового. Мередит – глубоким и ровным сиреневым. Мэтт – ясным ярко‑синим.
Она вспомнила, что до вчерашнего дня – неужели это было только вчера? – она умела видеть много такого, чего не видел никто другой. В том числе и такого, что пугало ее до обморока.
Что это было? Перед ней замелькали картинки – и мелкие детали были сами по себе страшными. Это могло быть что‑то маленькое, как ноготь, или большое, как рука. Какая‑то ткань, напоминающая кору. Усики, похожие на антенны, как у насекомых, только их было слишком много, и двигались они быстро, как кнуты, быстрее, чем у любого насекомого. Она покрывалась гусиной кожей всякий раз, когда думала о насекомых. Среди них был жук. Однако строение его тела было не таким, как у всех насекомых, которых она видела. Он был похож скорее не то на пиявку, не то на кальмара. Идеально круглый рот, усеянный зубами по всей окружности, и очень много щупалец, напоминающих виноградные лозы, и эти щупальца шевелились по всей спине.
Он может цепляться к живому существу, подумала Елена. Но у нее было нехорошее чувство, что он может далеко не только это.
Он может стать прозрачным и заползти к тебе вовнутрь, а ты не почувствуешь ничего, кроме легкого булавочного укола.
И что тогда?
Елена повернулась к Бонни.
– Как ты думаешь, если я тебе кое‑что покажу, ты узнаешь это? Не глазами, а экстрасенсорным зрением?
– Думаю, зависит от того, что именно «это», – осторожно сказала Бонни.
Елена бросила взгляд на Стефана, и он кивнул ей самым коротким своим кивком.
– Тогда закрой глаза.
Бонни послушалась, и Елена приложила пальцы к ее вискам, а большими пальцами стала нежно гладить ее ресницы. Она пыталась активировать свои Белые Силы – что до сегодняшнего дня получалось у нее с легкостью, – и ощущение было такое, что она стучит двумя камешками друг о друга в надежде на то, что один из них окажется кремнем, и она разожжет огонь. Наконец она почувствовала, что вспыхнула маленькая искорка, и Бонни дернулась назад.
Ее глаза широко распахнулись.
– Что это такое ? – выдохнула она, тяжело дыша.
– То, что я видела. Вчера.
– Где?
Елена медленно ответила:
– У Дамона внутри.
– Но что это значит? Он управляет этой штукой? Или... или... – Бонни остановилась, и ее глаза расширились.
– Или она контролирует Дамона? – закончила за нее Елена. – Не знаю. Но кое в чем я практически уверена, Бонни. Когда он не откликнулся на твой Зов, он находился во власти малаха.
– Вопрос вот в чем: если это не Дамон его контролирует, то кто? – сказал Стефан, снова нервно встав. – Я увидел то, что показала Елена. Это существо – у него нет собственного разума. Нужен какой‑ то сторонний мозг, чтобы им управлять.
– Например, другой вампир? – спокойно спросила Мередит.
Стефан пожал плечами.
– Вампиры, как правило, просто не обращают на них внимания, потому что могут получить все, что им надо, и без малахов. Для того чтобы сделать вампира одержимым малахом, нужен очень сильный разум. Сильный – и злой.

– Вот там, – произнес Дамон, сидя на ветке высокого дуба, язвительно соблюдая грамматическую правильность предложений, – находятся они. Мой младшим брат и его... присные.
– Чудесно,–  пробормотал Шиничи. Он разлегся на ветвях дуба еще более грациозно и лениво, чем Дамон. Между ними шло необъявленное соревнование. Золотые глаза Шиничи сверкнули раз‑другой – и Дамон это заметил – при виде Елены и при упоминании Тами.
– Только не пытайся убедить меня, что ты не имеешь отношения к тому, что произошло с этими стервами, – сухо сказал Дамон. – От Кэролайн к Тами и так далее – в этом был план?
Шиничи помотал головой. Не сводя глаз с Елены, он запел народную песню:

Щеки с цветущими розами схожи, 
Волосы цвета пшеницы... 

– Я бы не советовал тебе экспериментировать с этими  девушками, – Дамон улыбнулся, но в его улыбке не было веселья. Его глаза сузились. – Я понимаю, что на вид они не крепче мокрой папиросной бумаги – но на самом деле они сильнее, чем ты можешь себе представить, и сильнее всего становятся, когда одна из них попадает в беду.
– Я уже сказал: это не я, – сказал Шиничи. Впервые за все время он выглядел беспокойным. Потом добавил: – Хотя я, кажется, знаю, кто все это затеял.
– Ну так расскажи, – посоветовал Дамон, глаза которого по‑прежнему были суженными.
– Конечно. Неужели я не упоминал о своей сестре‑близняшке? Ее зовут Мисао, – он улыбнулся обезоруживающей улыбкой. – Это значит «дева».
Дамон ощутил непроизвольный прилив голода, но отмахнулся от этого ощущения. Он чувствовал себя слишком расслабленным, чтобы думать об охоте, да вдобавок сильно сомневался, что на китсунэ  – лис‑демонов как рекомендовал себя Шиничи, – вообще можно охотиться.
– Нет, ты не  упоминал о ней, – сказал Дамон, рассеяно почесав заднюю сторону шеи. След от укуса прошел, но после него остался ужасный зуд. – Видимо, это как‑то ускользнуло от твоего сознания.
– Ясно. В общем, она где‑то рядом. Она появилась здесь одновременно со мной, когда мы заметили вспышку Силы, вернувшую... Елену.
Дамон не сомневался, что неуверенная пауза перед тем, как произнести имя Елены, была наигранной. Он наклонил голову с таким видом, словно хотел сказать «нет, я не думаю, что ты меня обманываешь», и стал ждать.
– Мисао любит играть, – просто сказал Шиничи.
– Да ну. В смысле – в шахматы, нарды, подкидного дурака?
Шиничи нарочито закашлялся, но Дамой заметил красный блеск в его глазах. Ого. Он действительно готов встать за нее грудью, да? Дамой улыбнулся Шиничи одной из самых ослепительных своих улыбок.
– Я люблю ее, – сказал юноша с черными волосами, которые лизали языки пламени, и на этот раз в его голосе зазвучала неприкрытая угроза.
– Не сомневаюсь, – сказал Дамой миролюбиво. – Я понял.
– Но, как правило, ее игры, хм, приводят к тому, что город гибнет. В конце концов. Не в одну секунду.
Дамон пожал плечами.
– Ну, об этой занюханной деревне никто сожалеть не будет. Естественно, сначала я заберу отсюда своих девушек, – теперь неприкрытая угроза зазвучала в его голосе.
– Как пожелаешь, – Шиничи заговорил своим обычным кротким голосом, – мы союзники и будем действовать в соответствии с договором. Тем более, досадно было бы потерять... все это. – Его взгляд снова скользнул к Елене.
– Между прочим, мы даже не обсудили небольшое фиаско со мной и твоими малахами – точнее, ее  малахами, если для тебя это так важно. По‑моему, я испепелил как минимум трех из них, но если я увижу еще хотя бы одного, то нашим деловым отношениям придет конец. Со мной лучше не ссориться, Шиничи. Если ты узнаешь, что значит быть со мной в ссоре, тебе это не понравится.
Шиничи закивал. Дамон явно впечатлил его. Но через секунду он уже снова разглядывал Елену, напевая:

Волосы цвета пшеницы, 
Мраморных плеч млечно‑белая кожа. 
О, дева, о, чаровница. 

– И еще я хочу познакомиться с твоей Мисао. Для ее же безопасности.
– А я точно знаю, что она хочет познакомиться с тобой. Сейчас она занята – играет! – но я постараюсь уговорить ее сделать перерыв. – Шиничи томно потянулся.
Секунду Дамон смотрел на него. Потом он с рассеянным видом тоже потянулся.
Шиничи наблюдал за ним. Он улыбался.
Дамон не понял, что означает эта улыбка. Но он заметил, что, когда Шиничи улыбался, в его глазах загорались два красных огонька.
Впрочем, сейчас он слишком устал, чтобы об этом думать. Он слишком расслабился. Честно говоря, он вдруг почувствовал, что смертельно хочет спать...

– Значит, мы должны искать этих малахов в девушках вроде Тами? – спросила Бонни.
– Точно в таких, как Тами, – сказала Елена.
– И ты думаешь, – спросила Мередит, глядя на Елену в упор, – что Тами каким‑то образом подцепила эту гадость от Кэролайн?
– Да. Я понимаю, понимаю, главный вопрос – а откуда ее подцепила Кэролайн? И вот этого я не  знаю. Но ведь мы не знаем, что с ней происходило, когда ее похитили Клаус и Тайлер Смоллвуд. Мы ничего не знаем о том, что она делала последнюю неделю – кроме того, что она ни на секунду не переставала нас ненавидеть.
Мэтт обхватил голову руками.
– Ну и что нам теперь делать? У меня такое чувство, что я отчасти за это отвечаю.
– Нет. Если уж кто‑то и отвечает, то Джимми. Если он... ну, все поняли, оставил Кэролайн на ночь у себя, а потом допустил, чтобы она поговорила об этом с его пятнадцатилетней сестрой... Нет, это не значит, что он виноват,  но ему во всяком случае стоило быть поразборчивее, – сказал Стефан.
– А вот тут неправ ты, – возразила Мередит. – Мэтт, Бонни, Елена, я – мы все знакомы с Кэролайн уже целую вечность и отлично знаем, на что она способна. Если кого‑то и следует считать ответственными за безопасность младших сестер, так это нас. А мы проявили преступную халатность. Голосую за то, чтобы остановиться у ее дома.
– Я тоже, – грустно сказала Бонни, – хотя мне этого совсем не хочется. Кроме того, а что будет, если в ней не окажется  этой штуки?
– Тогда нам надо будет заняться расследованием, – сказала Елена. – Узнать, кто за всем этим стоит. Ведь этот «кто‑то» достаточно силен для того, чтобы взять под свой контроль Дамона.
– Великолепно, – мрачно подытожила Мередит. – Вспомним, что у нас под ногами энергетические поля, и получится, что выбирать надо всего лишь из всего населения города Феллс‑Черч.

А. в сорока пяти метрах к западу и десяти метрах над землей Дамон отчаянно боролся со сном.
Шиничи поднял руку и провел по своим прекрасным волосам цвета ночи и языков пламени, лижущих их у самого лба. Он пристально наблюдал за Дамоном через полузакрытые веки.
Дамон старался так же пристально смотреть на него, но он просто слишком сильно устал. Он медленно повторил движение Шиничи, убрав со лба немногочисленные пряди черных шелковых волос. Его веки непроизвольно смыкались, и справляться с этим стало чуть сложнее, чем раньше. Шиничи продолжал с улыбкой смотреть на него.
– Итак, мы договорились, – промурлыкал он. – Мы – то есть я и Мисао – забираем город, и ты нам не мешаешь. Мы приобретаем право владения энергетическими линиями. А ты забираешь девушек, целыми и невредимыми... и осуществляешь месть.
– Моему лицемерному брату и этому... Мудду.
– Мэтту, – у Шиничи был тонкий слух.
– Неважно. Единственное, чего я не хочу, – это чтобы что‑нибудь случилось с Еленой. И с этой маленькой, рыжей ведьмой.
– Ах да, милашка Бонни. Хотел бы я заполучить парочку таких, как она. Одну на Самайн, другую на Солнцестояние.
– Таких, как она, больше нет, – сонно фыркнул Дамон. – И наплевать, где ты будешь искать. В общем, я не хочу, чтобы и с ней что‑нибудь случилось.
– А что ты думаешь про эту высокую красавицу‑ брюнетку... Мередит!
– Где?  – Дамон моментально проснулся.
– Нет‑нет, она не пришла за тобой, – успокоил его Шиничи. – Насчет нее у тебя есть пожелания?
– Хм, – Дамон с облегчением снова лег и расслабил плечи. – Пусть идет своей дорогой – и не попадается мне на пути.
Шиничи лениво улегся на свою ветку.
– Ну а с твоим братом проблем не будет. Остается только вон тот, второй парень, – промурлыкал он. Его голос звучал очень вкрадчиво.
– Да. Но мой брат... – Дамон чуть было не заснул точно в такой же позе, в какой лежал Шиничи.
– А о нем я позабочусь – я уже сказал.
– Мммм. В смысле отлично.
– Ну что, договорились?
– Мммм.
– Да?
– Да.
– Значит, договорились.
На этот раз Дамон ничего не ответил. Ему. снился сон. Ему приснилось, что золотые глаза Шиничи вдруг резко распахнулись и уставились прямо на него.
– Дамон, – он услышал свое имя, но во сне открыть глаза оказалось слишком трудно. Впрочем, он ис закрытыми глазами все отлично видел.
Во сне Шиничи наклонился над ним, завис прямо у него над лицом, так что их ауры смешались; смешалось бы и их дыхание, если бы Дамой дышал. Шиничи оставался в этом положении довольно долго, как будто изучая ауру Дамона, но Дамон понимал, что со стороны он на всех каналах и на любой частоте будет выглядеть так, словно его нет. И тем не менее во сне Шиничи навис над ним, словно хотел запомнить полукруг темных линий на бледном лице Дамона или топкий изгиб его губ.
Потом Шиничи‑во‑сие подложил руку под голову Дамона и погладил то место, где зудел комариный укус.
– Ого, ты растешь и скоро станешь совсем большим – сказал он, обращаясь к кому‑то невидимому для Дамона – к кому‑то внутри  него. – Ты уже почти сумел взять в свои руки всю власть и справиться с его сильной волей.
Секунду Шиничи сидел, словно любовался облетающим вишневым садом, а потом закрыл глаза.
– Думаю, – прошептал он, – это мы и попробуем сделать, и ждать придется не так уж долго. Скоро. Но сначала нам надо завоевать его доверие и избавиться от его соперника. Пусть его зрение остается затуманенным, пусть он злится, пребывает в тщеславии, будет не в себе. Пусть он продолжает думать о Стефане и своей ненависти к Стефану, который забрал его ангела, а я тем временем позабочусь о том, что здесь надо сделать.
Затем он обратился напрямую к Дамону.
– О, да, союзники! – Он рассмеялся. – Мы не союзники, пока я не смогу прикоснуться пальцем прямо к твоей душе. Вот здесь. Чувствуешь? Понимаешь, что я могу с тобой сделать...
А потом он снова обратился к неизвестному созданию, все еще находящемуся у Дамона внутри:
– А сейчас... небольшое угощение, чтобы ты рос намного быстрее и стал намного сильнее.
Во сне Шиничи поманил кого‑то рукой и наклонился назад, приглашая на дерево прежде невидимых малахов. Они поползли вверх и скользнули к задней стороне шеи Дамона. А потом началось страшное – они стали один за другим проскальзывать внутрь него через какое‑то отверстие, О существовании которого он даже не подозревал. Прикосновение их мягких, дряблых, студенистых тел было почти невыносимо... а они ползли и ползли...
Шиничи тихо запел:
Чистая дева, скорее приди, 
Солнечным днем иль при бледной луне 
Ко мне на грудь возле сердца пади. 
Дикие розы цветут по весне. 

Во сне Дамон разозлился. Не из‑за этого идиотизма – что внутри него сидят малахи – это было слишком абсурдно. Он разозлился из‑за того, что Шиничи во сне не сводил глаз с Елены, когда она стала убирать то, что осталось от пикника. Он пожирал глазами каждое ее движение.
Там, где ты шла, дева ясная, 
Алые розы цветут. 
Их лепестками прекрасными 
Твои следы зарастут. 

– Она потрясающая девушка, эта твоя Елена, – заметил Шиничи во сне. – Если она выживет, думаю, она станет моей на ночь‑другую. – Он мягко погладил немногочисленные пряди, оставшиеся на лбу Дамона. – Потрясающая аура, ты не находишь? Я сделаю так, что ее смерть будет великолепной.
Однако сон, который снился Дамону, был из тех, где ты не можешь ни пошевелиться, ни говорить. Поэтому он ничего не ответил.
А тем временем слуги Шиничи во сне продолжали ползти по дереву и, как желе, просачиваться в Дамона. Один, второй, третий, десятый, двадцатый. И так далее.
А Дамон все не мог проснуться, хотя и чувствовал, как из Старого леса все движутся и движутся малахи. Не мертвые, но и не живые, не мужчины, но и не девы, простые капсулы с Силой, позволяющей Шиничи управлять Дамоном на расстоянии. Они шли, и им не было конца.
Шиничи смотрел на этот поток, на эти яркие искры, сверкающе внутри Дамона. После паузы он опять запел:
Время промчится, завянут цветы, 
Осень стучится, завянешь и ты. 
Дева, покуда юна и чиста, 
Дай лобызать мне твои уста. 

Потом Дамону приснилось, что он услышал слово «забудь», которое словно бы прошептала сотня голосов. И хотя он отчаянно старался запомнить, что он должен забыть, все растворилось и исчезло.
Он проснулся. Он был на дереве один. Все его тело ныло.

16

К удивлению Стефана, когда они возвращались с пикника, миссис Флауэрс ждала их. Оказалось, что она хочет сказать им что‑то, не имеющее отношения к ее саду, – это тоже было необычно.
– Там наверху тебя ждет письмо, – сказала она, мотнув подбородком в сторону узкой лестницы. – Принес какой‑то юноша с черными волосами, чем‑то похожий на тебя. Мне он ничего не передавал. Просто спросил, где оставить.
– С черными волосами. Дамон? – удивилась Елена.
Стефан покачал головой.
– С какой стати ему оставлять для меня письма?
Он оставил Елену с миссис Флауэрс и быстро поднялся по безумным изгибам лестницы. Наверху под дверью лежал лист бумаги.
Это была поздравительная открытка без конверта. Стефан, зная своего брата, усомнился в том, что тот за нее заплатил – по крайней мере, деньгами. Внутри были слова, написанные большим черным фломастером.

МНЕ ЭТО НЕ НАДО
ПОДУМАЛ МОГУЧИЙ СВ. СТЕФАН
ПРИХОДИ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ К ДЕРЕВУ
ГДЕ СЛУЧИЛАСЬ АВАРИЯ С ЛЮДЬМИ
НЕ ПОЗЖЕ 4.30 НОЧИ
Я РАССКАЖУ ТЕБЕ СЕНСАЦИОННУЮ НОВОСТЬ

Больше там не было ничего... кроме веб‑адреса.
Стефан уже собрался выкинуть письмо в мусорную корзину, как вдруг его обуяло любопытство. Он включил компьютер, ввел адрес и посмотрел на экран. Какое‑то время не происходило ничего. Потом на черном экране появились темно‑серые буквы. Человек не увидел бы там ничего, кроме сплошной черноты. Для вампиров, зрение которых намного острее, серые буквы на черном фоне были не очень отчетливыми, но различимыми.

Надоел лазурит?
Мечтаешь об отпуске на Гавайях?
Тошнит от жидкой диеты?
Загляни к нам в Ши‑но‑Ши

Стефан хотел было закрыть страницу, но что‑то его остановило. Он выпрямился и всматривался в маленькое неприметное объявление под этими строками, пока не услышал, что Елена подошла к двери. Он торопливо выключил компьютер и направился к двери, чтобы взять у нее корзину с пикника. Он ни словом не обмолвился ей ни о записке, ни о том, что он увидел на экране монитора. Но наступила ночь, и он все больше и больше думал обо всем этом.
– Ой! Стефан, ты переломаешь мне все ребра. У меня аж дыхание перехватило.
– Прости. Просто захотел тебя обнять.
– Ага. Я тоже хочу тебя обнять.
– Спасибо, мой ангел.

В комнате с высоким потолком было тихо. Сквозь открытое окно пробивался лунный свет. Казалось, что даже луна на небе ползла крадучись, а на деревянном полу следом за ней двигался столб лунного света.
Дамон улыбнулся. У него был длинный спокойный день, и он рассчитывал на интересную ночь.
Проникнуть в комнату через окно оказалось не так просто, как он рассчитывал. Подлетев в виде огромного лоснящегося черного ворона, он собирался сесть на подоконник, превратиться в человека и открыть окно. Но оказалось, что в окне есть ловушка – при помощи Силы она была подсоединена к одному из спящих. Он задумался над проблемой, стал яростно чистить клювом перья, боясь задеть эту своеобразную сигнализацию, как вдруг сзади послышалось хлопанье крыльев.
Этот ворон не был похож ни на одного нормального ворона, когда‑либо описанного в орнитологических справочниках. Он был довольно гладким, но кончики его крыльев окаймлял пурпур, а глаза были блестящими и золотыми.
– Шиничи?  – спросил Дамон
– А кто же еще? – последовал ответ, и золотой глаз уставился прямо на него, – Вижу, что у тебя проблемы. Но ничего, я помогу. Я сделаю так, чтобы они крепче заснули, и тогда ты порвешь цепочку.
– Нет! – вырвалось у Дамона. – Попробуй только дотронуться до него или до нее, и Стефан...
– Стефан просто маленький мальчик, не забывай, – последовал успокаивающий ответ. – Доверься мне. Ты ведь мне веришь?
Все вышло точно так, как предсказала эта птица демонической раскраски. Спящие в комнате заснули крепче, а потом еще крепче.
Через секунду окно открылось, а Дамон, поменявший облик, оказался в комнате. Его брат и... и она... та самая, на которую ему вечно приходилось смотреть... она спала, и ее золотые волосы разметались по подушке и по телу брата.
Дамон усилием воли отвел от нее взгляд. В углу на столе стоял небольшой старый компьютер. Дамон подошел к нему и, ни секунды не колеблясь, включил. Любовники на кровати даже не шелохнулись.
Файлы. Ага. «Дневник». Какое оригинальное имя. Дамон открыл его и стал читать.

Дорогой дневник!
Сегодня утром я проснулась и – чудо из чудес – это снова я. Я хожу, разговариваю, пью, мочу постель (нет, пока я этого не делаю, но уверена, что смогу, если постараюсь).
Я вернулась.
И это было еще то путешествие.
Я умерла, дорогой мой дневник, я умерла по‑настоящему. Потом я умерла еще раз, вампиром. И не жди, что я расскажу тебе, что происходило оба этих раза, – поверь мне, это надо видеть собственными глазами.
Но самое важное – то, что я ушла, но теперь я вернулась, – и, ох, дорогой мой терпеливый друг, который хранит все мои тайны с детского сада, – как же я рада, что вернулась.
Минус – я никогда, не смогу больше жить с тетей Джудит или Маргарет. Они думают, что я «покаюсь с миром» в обществе ангелов. Плюс – я могу жить со Стефаном.
Это мне награда за все, через что я прошла, – вот только я не знаю, как наградить тех, кто прошел через ворота самого ада ради меня. Ох, как я устала  и – чего уж там скрывать – истосковалась по тому, чтобы провести ночь с любимым.
Я счастлива. У нас, был отличный день, мы веселись, мы занимались любовью, мы видели лица тех моих, друзей в тот момент, когда они поняли, что я жива! (И в своем уме – насколько я понимаю, последние дни я вела себя как сумасшедшая. Честное слово, можно подумать, Великие Души На Небе не могли бросить меня на землю так, чтобы не повредились все мои шарики‑ролики. Ох ох!)
С любовью.
Елена

Взгляд Дамона нетерпеливо пробежал по этим строчкам. Он искал что‑то совсем другое. Ага. Вот это уже ближе.

Моя милая Елена!
Я знаю, что рано или поздно ты сюда заглянешь. Надеюсь, что тебе никогда не придется видеть того, что здесь написано. Если же ты прочитала эти строки, значит, Дамон меня предал, или случилась какая‑то другая непредвиденная беда.

(«Предал?» Как‑то слишком сильно сказано, подумал Дамон, которому стало не по себе. Одновременно он изнемогал от желания продолжить то, что начал.)

Ночью я иду в лес, чтобы переговорить с ним, – и, если я не вернусь, ты знаешь, кого надо расспрашивать в первую очередь.
Сказать по правде, я не совсем понимаю, что происходит. Сегодня днем Дамон оставил для меня письмо с веб‑адресом. Я положу это письмо под твою подушку, любимая.

(О черт, подумал Дамон. Трудно будет вытащить это письмо и не разбудить ее. Но придется.)

Елена, сходи по этому адресу. Тебе придется повозиться с переключением яркости на мониторе, потому что сайт сделан так, чтобы его могли увидеть только вампиры. Там, кажется, сказано, что есть такое место, которое называется Ши‑но‑Ши – если переводить буквально, говорится там, это значит «Смерть Смерти», и там возможно снять с меня проклятие, которое тяготеет надо мною почти полтысячи лет. Там используют сочетание магии и науки, чтобы возвращать вампирам их первоначальную сущность, снова превращать их в обычных мужчин и женщин, юношей и девушек.
Если они действительно умеют это делать, Елена, то мы сможет быть вместе столько, сколько живут обычные люди. А мне больше ничего не надо от жизни.
Я хочу этого. Я хочу, чтобы у меня был шанс предстать перед тобой в облике обычного человека, дышать и питаться по‑человечески.
Не волнуйся. Пока я собираюсь всего лишь поговорить об этом с Дамоном. Нет нужды требовать, чтобы я остался. Я ни за что не брошу тебя сейчас, когда в Феллс‑Черч творится черт знает что.
Это было бы слишком опасно для тебя, особенно теперь, с твоей новой кровью и новой аурой.
Я понимаю, что доверяю Дамону больше, чем стоило бы. Но в одном я уверен: он никогда не причинит тебе вреда. Он тебя любит. И ничего не может с этим поделать.
И все‑таки мне придется встретиться ним на его условиях, наедине, в конкретном месте в лесу. Там и поглядим.
Как я уже написал выше, если ты читаешь эти строки, значит, случилось что‑то очень плохое. Защищай себя, любимая. Не бойся. Доверяй себе. И доверяй своим друзьям. Они все могут тебе помочь.
Я верю в инстинктивное стремление Мэтта защищать тебя, верю в рассудительность Мередит и интуицию Бонни. Скажи им, чтобы они сами об этом не забывали.
Надеюсь, что ты никогда этого не прочтешь.
Со всей моей любовью, сердцем и душой,
Стефан

P. S. На всякий случай: под второй половицей от стены, напротив кровати, спрятано 20 000 долларов в стодолларовых купюрах. Сейчас прямо на ней стоит кресло‑качалка. Если отодвинешь кресло, легко заметишь трещину.

Дамон аккуратно удалил этот фрагмент файла. Потом, искривив рот в полуулыбке, он задумчиво, не произнося ни звука, набрал другой текст, с абсолютно иным смыслом. Быстро перечитал. Лучезарно улыбнулся. Ему всегда хотелось стать писателем – не в смысле закончить какие‑то курсы, естественно; просто он чувствовал, что у него к этому делу врожденный дар.
«Пункт первый выполнен», – думал Дамон, сохраняя файл, в котором вместо слов Стефана теперь были его слова.
Он тихо подошел туда, где на узкой кровати, за спиной у Стефана, свернувшись калачиком, спала Елена.
Теперь переходим к пункту номер два.
Медленно, очень медленно, рука Дамона скользнула под подушку, на которой лежала голова Елены. Он коснулся волос Елены, разметавшихся по подушке в лунном свете, и это прикосновение причинило ему боль – не столько в клыках, сколько в груди. Дамон медленно шарил под подушкой. Он искал нечто гладкое.
Неожиданно Елена что‑то пробормотала во сне и повернулась. Дамон едва не отскочил в темноту, но глаза Елены были по‑прежнему закрыты, а тень от ресниц лежала толстыми чернильными полумесяцами на щеках.
Теперь ее лицо было обращено прямо к Дамону, но, как ни странно, он не стал искать взглядом голубые вены на ее светлой гладкой коже. Он жадно смотрел на ее полураскрытые губы. Нет... устоять было почти невозможно. Даже во сне они сохраняли цвет розовых лепестков, были чуть влажными и немного открытыми – так, что...
Я могу сделать это очень осторожно. Она никогда не узнает. Могу, я точно знаю, что могу. Сегодня я чувствую себя непобедимым.
Но когда он склонился над ней, его пальцы коснулись плотной бумаги.
Это прикосновение словно выдернуло его из мира грез. Он что, спятил? Рисковать всем, поставить под угрозу весь план ради одного поцелуя? Будет полно времени для поцелуев – и кое‑чего еще, гораздо более важного, – но потом, потом.
Дамон осторожно вытащил из‑под подушки маленькую открытку и положил ее в карман.
Потом он превратился в ворона и вспорхнул с подоконника.

Стефан давным‑давно довел до совершенства искусство спать только до определенного момента, а потом просыпаться. Взглянув на часы на каминной доске, он убедился, что дисциплина и на этот раз его не подвела. Ровно четыре утра.
Будить Елену он не хотел.
Стефан тихо оделся и вылетел в окно так же, как незадолго до этого сделал его брат, – только в облике и ястреба. В глубине души он был уверен, что кто‑то обвел Дамона вокруг пальца – кто‑то, кто пустил в ход малахов, чтобы они сделали Дамона своей марионеткой. И Стефан, все еще заполненный кровью Елены, считал своим долгом остановить их.
В записке Дамон направил Стефана к тому месту, где с друзьями Елены произошла авария. Дамон явно хотел постоянно возвращаться к этому дереву, чтобы выследить по марионеткам‑малахам их кукловода.
Стефан летел на бреющем полете, он планировал, а один раз чуть не довел до инфаркта какую‑то мышь, когда спикировал прямо над ней, а потом резко взмыл вверх.
Наконец, увидев следы столкновения машины с деревом, он изменил облик прямо в воздухе и превратился из великолепного ястреба в молодого человека с темными волосами, бледным лицом и ярко‑зелеными глазами.
Он спустился на землю легко, как снежинка, и внимательно осмотрелся по сторонам, проверяя окрестности всеми органами чувств, что есть у вампира. Ничего подходящего на ловушку, ничего враждебного, только бесспорные признаки яростной атаки деревьев. Оставаясь в человеческом облике, он залез на дерево, на котором остался экстрасенсорный отпечаток его брата.
Стефан забрался на дуб, с которого его брат наблюдал за драматическими событиями у себя под ногами. Ему не было холодно, ведь в его жилах текло слишком много крови Елены, чтобы он мог замерзнуть. Но он знал, что в этом участке леса было холоднее всего; что‑ то поддерживало здесь холод. Зачем? Некто уже забрал себе реки и леса в окрестностях Феллс‑Черч, так зачем же ему тайком от Стефана устраивать здесь жилище? Кем бы ни был таинственный пришелец, рано или поздно он должен будет предстать перед Стефаном, если хочет остаться в Феллс‑Черч. Чего же он ждет, недоумевал Стефан, садясь на корточки на ветке.
Он почувствовал приближение Дамона намного раньше, чем почувствовал бы его до превращения Елены. Усилием воли он заставил себя не вздрогнуть. Просто повернулся спиной к стволу дерева и стал смотреть. Он чувствовал, как Дамон мчится к нему, все быстрее и быстрее, все сильнее и сильнее – и вот он уже должен быть здесь, стоять перед ним, но его не было.
Стефан нахмурился.
– Всегда полезно смотреть, что у тебя над головой, братишка, – раздался откуда‑то сверху чарующий голос, и Дамон, висевший на дереве, как ящерица, кувыркнулся вперед и оказался на ветке Стефана.
Стефан, не говоря ни слова, оглядел своего старшего брата.
– А у тебя хорошее настроение, – сказал он наконец.
– У меня был роскошный день, – ответил Дамон. – Перечислить тебе всех? Была эта девочка из магазина открыток... Элизабет, и моя дорогая Дамарис, у которой муж работает в Бронстоне, и юная малышка Тереза которая работает волонтером в библиотеке, и ...
Стефан вздохнул.
– Иногда мне кажется, что ты можешь запомнить, как зовут всех девушек, у которых ты за свою жизнь пил кровь, но почему‑то ты регулярно забываешь, как зовут меня, – сказал он.
– Чепуха... братишка. Думаю, Елена, безусловно, рассказала тебе в деталях, что произошло, когда я пытался спасти эту твою ведьмочку – Бонни, – и теперь я жду извинений.
– Теперь, когда ты оставил мне записку, которую я не могу воспринять иначе кроме как провокационную, и жду объяснений.
– Сначала извинения, – отчеканил Дамон и страдальчески добавил: – Уверен, ты считаешь, что попал в переплет – пообещал умирающей Елене присматривать за мной до скончания времен. Но ты, кажется, никогда не понимал как следует, что и я пообещал то же самое, – а я вообще не из тех, кто любит присматривать. Но теперь, когда она уже не мертва, может, просто выкинем это из головы?
Стефан снова вздохнул.
– Хорошо, хорошо. Прошу прощения. Я был неправ. Я не должен был тебя выгонять. Этого достаточно?
– У меня есть сомнения, что извинение было искренним. Попробуй сказать еще раз, с выраже...
– Дамон, ради бога, скажи, что это за веб‑сайт.
– Ха. По‑моему, они сделали умно: цвета почти одинаковые, так что разглядеть, что там написано, могут только вампиры, ведьмы или им подобные – алюди увидят только пустой экран.
– Но как ты о нем узнал?
– Через секунду все расскажу. Но ты только представь себе, братишка. Вы с Еленой, у вас медовый месяц, и вы – всего лишь два человеческих существа вчеловеческом мире. Чем быстрее ты отправишься, тем скорее сможешь спеть: «Динь‑дон, тело мертво».
– Я так и не понял, как именно  ты на него наткнулся.
– Ладно, не буду ничего скрывать. Технологический век и меня поймал в свои сети. У меня есть собственный сайт. Один благожелательный молодой человек связался со мной, чтобы выяснить, искренне ли я написал там то, что написал, или я всего лишь отчаявшийся мечтатель. Я решил, что, судя по описанию, это тебе подходит.
– Сайт? У тебя? Мне трудно пове...
Дамон не стал его слушать.
– Я передал сообщение тебе, потому что уже слышал про Ши‑но‑Ши.
– Что значит «смерть смерти».
– Именно так мне это и перевели, – Дамон послал Стефану улыбку в тысячу киловатт и вонзал ее в него, пока Стефан, наконец, не отвернулся, чувствуя себя под палящими лучами солнца без лазуритового кольца.
– Между прочим, – небрежно продолжал Дамон, – я позвал его, чтобы он сам объяснил тебе, что к чему.
– Что?
– Он появится здесь ровно в 4.44. Не ругайся: для него это время что‑то означает.
А потом с небольшим шумом и уж точно без всякой Силы, которую Стефан мог распознать, что‑то опустилось на дерево над ними, а потом перебралось на их ветку, в процессе меняя облик.
Это и правда был юноша, с огненными кончиками черных волос и безмятежными золотыми глазами. Когда Стефан резко развернулся к нему, он поднял обе руки в знак покорности и смирения.
– Что за черт?
– Черт Шиничи, – небрежно ответил юноша. – Правда, как я уже сказал твоему брату, большинство людей называют меня просто Шиничи. Впрочем, решать тебе.
– И ты знаешь все про Ши‑но‑Ши?
– Все о нем не знает никто. Это название места и организации. А я к нему слегка неравнодушен, потому что...– Шиничи смутился, – ну ладно – потому что я люблю помогать людям.
– И теперь ты хочешь помочь мне?
– Если ты действительно хочешь стать человеком... и знаю, как это сделать.
– А я оставлю вас вдвоем, чтобы вы поговорили, – сказал Дамон. – Трое – уже толпа, особенно на этой ветке.
Стефан строго посмотрел на него.
– Если у тебя есть хоть малейшая мысль о том, чтобы попасть в общежитие...
– Когда меня уже ждет Дамарис? Честное слово, братишка, – и Дамон превратился в ворона так быстро, что Стефан не успел потребовать, чтобы он поклялся.

Елена повернулась в постели и машинально потянулась к теплому телу по соседству, но ее пальцы нащупали только холодную пустоту , сохранившую форму Стефана. Она открыла глаза.
– Стефан?
Милый и единственный. Они были настолько настроены на одну волну, что практически стали одним человеком, – он всегда чувствовал, когда она проснется. Наверное, он пошел вниз за завтраком для нее; когда он спускался, у миссис Флауэрс всегда был наготове горячий завтрак – лишнее доказательство того, что она была белой колдуньей. Сейчас Стефан, скорее всего, нес поднос наверх.
– Елена, – произнесла она вслух, пробуя свой старый‑новый голос, только для того, чтобы услышать его звук. – Елена Гилберт, девочка, ты получаешь слишком много завтраков в постель. – Она потрогала свой живот. Да, физкультура определенно не повредит.
– Ну, поехали, – опять сказала она вслух. – Начнем с разминки и дыхания. Потом немного упражнений на растяжку.
Впрочем, подумала она, когда появится Стефан, все это вполне можно будет отложить.
Однако Стефан так и не появился, даже тогда, когда она лежала, вымотавшись после целого часа физкультуры.
Нет, он не шел вверх по лестнице с чашкой чая в руках.
Где же он?
Елена выглянула в окошко и заметила внизу миссис Флауэрс.
Занятия аэробикой заставили сердце Елены бешено колотиться, и сердцебиение еще не пришло в норму. В такой ситуации разговаривать с миссис Флауэрс было почти невозможно, но девушка все‑таки крикнула:
– Миссис Флауэрс!
Чудо из чудес – пожилая леди, развешивавшая простыни на бельевой веревке, остановилась и подняла глаза:
– Да, моя дорогая.
– Где Стефан?
Простыня всколыхнулась волной и скрыла миссис Флауэрс. Когда волна улеглась, пожилой дамы уже не было.
Взгляд Елены упал на корзинку для белья. Она по‑прежнему оставалась на месте.
– Не уходите! – крикнула она и стала торопливо натягивать джинсы и новую голубую блузку. Застегивая пуговицы, она стремглав сбежала по ступенькам и оказалась на заднем дворе.
– Миссис Флауэрс!
– Да, моя дорогая.
Елена едва могла разглядеть ее между развевающимися полотнами белой ткани.
– Вы не видели Стефана?
– Сегодня утром – нет.
– Вообще  не видели?
– Я все время встаю вместе с солнцем. Сегодня его машины уже не было, и с тех пор он не появлялся.
Теперь сердце Елены заколотилось не на шутку. Она всегда боялась чего‑то в этом духе. Елена глубоко вдохнула и помчалась вверх по лестнице.
Записка, записка...
Он никогда не уходил, не оставив ей записки. На его подушке записки не было. Потом она подумала о своей подушке.
Руки Елены стали отчаянно шарить под ее подушкой, затем – под его. Она не стала переворачивать их – и потому, что безумно хотела, чтобы записка оказалась там, и потому, что безумно боялась того, что в ней могло быть написано.
Когда стало понятно, что под подушками нет ничего, кроме простыни, она перевернула их и долго разглядывала белое пространство. Потом отодвинула кровать от стены, чтобы проверить, не завалилась ли записка туда.
Непонятно почему, но Елене казалось, что рано или поздно она найдет записку. Она перетряхнула все постельное белье и стала с упреком смотреть на белые простыни, то и дело, пробегая по ним руками.
По идее, хорошо, что записка отсутствует, ведь это означает, что Стефан никуда не уехал, – вот только есть одно «но». Она оставила открытой дверцу шкафа и теперь, сама не желая того, увидела ряд пустых вешалок.
Он забрал всю свою одежду.
И нижняя полка была пуста.
Он забрал всю свою обувь.
Не то чтобы обуви было много. Однако все, что могло понадобиться ему в длительной поездке, исчезло – и исчез он сам.
Куда он поехал? Почему? Как он мог? 
Даже если он отправился искать для них новое место – как он мог?  Пусть он только вернется – она устроит ему такое... 
...если  он вернется.
Она похолодела до костей, она знала, что по ее щекам невольно и почти незаметно льются слезы, она уже собиралась звонить Мередит и Бонни, как вдруг она кое о чем вспомнила.
Дневник.

17

В первые дни после возвращения Елены из загробного мира Стефан всегда укладывал ее в постель пораньше удостоверившись, что ей не холодно, после чего давал ей возможность вместе поработать на его компьютере. Он вел что‑то вроде дневника – записывал ее мысли о том, что случилось за день, и всегда добавлял собственные впечатления.
Елена в отчаянии открыла файл и прокрутила его до конца.
Она нашла то, что искала.

Моя любимая Елена,
Я знаю, что рано или поздно ты заглянешь сюда. Надеюсь, что рано.
Милая моя, я знаю, что сейчас ты уже можешь позаботиться о себе сама; я никогда не встречал более сильной, независимой и рассудительной девушки, чем ты.
И это значит, что время пришло. Время уходить. Если я останусь, то неизбежно опять превращу тебя в вампира – а мы оба знаем, что этого допустить нельзя.
Умоляю, прости меня. Умоляю, забудь меня. Любовь моя, как же я не хочу уходить. Но я должен.
Если тебе понадобится помощь – я взял с Дам на слово, что он будет тебя защищать. Он никогда не сможет тебя обидеть, и, какое бы зло ни пришло в Феллс‑Черч, оно не осмелится прикоснуться к тебе, если рядом будет он.
Любимая моя, ангел мой, я всегда буду тебя любить.

Стефан

P. S. Чтобы помочь тебе обустроиться в реальной жизни, я оставил денег, чтобы заплатить миссис Флауэрс за комнату на год. Кроме того, под второй половицей от стены, наискосок от кровати, я оставил тебе 20 000 долларов в стодолларовых купюрах. Возьми их, чтобы построить новое будущее с любым, кого ты выберешь.
Повторяю: если тебе что‑нибудь понадобится, Дамон тебе поможет. Доверяй его суждениям, если тебе нужен будет совет. О милая моя малышка, как я могу от тебя уйти? Даже ради твоего собственного блага...

Елена дочитала письмо.
Она сидела и не могла пошевелиться.
Она долго искала и наконец нашла ответ.
И теперь она могла только одно – кричать криком.
Если тебе понадобится помощь, иди к Дамону... Доверяй суждениям Дамона... Если это написал сам Дамон, он не мог бы более явно себя выдать.
Но Стефан исчез. И его одежда исчезла. И его ботинки исчезли.
Он бросил ее.
Чтобы она начала новую жизнь.
В таком виде и застали ее Бонни с Мередит, обеспокоенные тем, что она целый час сбрасывала их телефонные звонки. Впервые с того момента, как Стефан появился здесь по их просьбе, чтобы убить чудовище, они не могли с ним связаться. Но это чудовище было уже мертво, а Елена...
Елена сидела перед шкафом Стефана.
– Он даже ботинки забрал, – сказала она тихо и без всякого выражения. – Он все взял. Но он заплатил за комнату за год вперед. И вчера утром купил мне «ягуар».
– Елена...
–Неужели ты не понимаешь? – закричала Елена – Это и есть мое пробуждение. Бонни предсказала, что оно будет острым и неожиданным, и что мне понадобитесь вы обе. И Мэтт?
– Его имени там не было, – мрачно сказала Бонни.
– Хотя я думаю, что его помощь нам потребуется, уныло сказала Мередит.
– Когда мы со Стефаном были вместе в первый раз – еще до того, как я стала вампиром, – я уже тогда знала, – шепотом сказала Елена, – что когда‑нибудь он попытается бросить меня ради моего собственного блага. – Она резко ударила кулаком по полу, так сильно, что рисковала пораниться. – Я знала, но думала, что буду рядом и сумею его отговорить! Он же благородный, такой самоотверженный! А теперь... он меня бросил. 
– Тебе действительно все равно, – сказала Мередит спокойно, внимательно глядя на нее, – превратишься ты в вампира или останешься человеком?
– Да, да, мне все равно ! Мне все на свете все равно, если он рядом. Когда я была наполовину духом, я знала, что ничто не сможет меня изменить. Теперь я опять человек, и меня можно изменить так же, как и любого другого, но мне наплевать.
– Может, это и есть пробуждение? – так же спокойно спросила Мередит.
– А может, пробуждение состоит в том, что он не принес ей завтрак в постель, – огрызнулась Бонни. Она уже тридцать с лишним минут смотрела на огонь, стараясь вступить в астральный контакт со Стефаном. – То ли он не хочет... то ли не может, – сказала она и только после этого заметила, что Мередит яростно трясет головой.
– Что значит «не может»? – встрепенулась Елена, взмывая в воздух с того места, где до этого сидела, ссутулившись.
– Не знаю! Елена, ты делаешь мне больно!
– Он в опасности? Бонни, думай! С ним что‑то случилось из‑за меня?
Бонни посмотрела на Мередит, которая каждым дюймом своего изящного тела телеграфировала ей «нет». Потом перевела взгляд на Елену, требовавшую от нее правды, а потом закрыла глаза.
– Я не знаю точно, – сказала она и медленно открыла глаза, ожидая, что Елена сейчас взорвется. Но ничего подобного она не сделала. Она просто сама закрыла глаза, а ее губы стали твердыми.
– Когда‑то давно я поклялась, что заполучу его, даже если это будет стоить жизни нам обоим, – спокойно сказала она. – И если он думает, что может просто так взять и уйти, будь то ради моего блага или из‑за чего угодно другого... он ошибается. Сначала я пойду к Дамону, раз уж Стефан так сильно этого хочет. А потом стану его искать. Мне надо, чтобы кто‑то сказал, в каком направлении начинать поиски. Он оставил мне двадцать тысяч долларов; я потрачу их на то, чтобы найти его. А машина сломается, я пойду пешком; а когда я больше не смогу идти, я поползу. Но я найду его.
– И ты не будешь одна, – сказала Мередит так, как говорила всегда – мягко и ободряюще. – Мы с гобой,
– А потом, если он сделал это по собственной воле, я так  отхлестаю его по щекам, что он запомнит это на всю жизнь.
– Как хочешь, Елена, – ответила Мередит по‑прежнему ободряюще. – Но давай сначала его найдем.
–Один за всех, и все за одного, – воскликнула Бонни. – Мы его вернем, и тогда он пожалеет... или не пожалеет, – скороговоркой закончила она, заметив, что Мередит снова замотала головой. – Елена, ты только не плачь! – добавила она ровно за секунду перед тем, как Елена разрыдалась.

– Итак, Дамон сказал, что позаботится о Елене, а значит, именно Дамон был последним, с кем Стефан разговаривал сегодня утром, – сказал Мэтт. Его привезли сюда и ввели в курс дела.
– Да, – со спокойной уверенностью сказала Елена. – Но имей в виду, Мэтт, если ты считаешь, что Дамон как‑то участвует в том, чтобы не пускать ко мне Стефана, ты ошибаешься. Дамон не такой, как вам всем кажется. Той ночью он действительно пытался снасти Бонни. И он искренне обиделся, когда мы все на него набросились.
– По‑моему, именно это называется «наличие мотива», – заметила Мередит.
– Нет. Это просто наличие характера. Это значит, что Дамон способен чувствовать и может заботиться о человеческих существах, – возразила Елена. – И он никогда не сделает Стефану ничего плохого, потому что... Потому что есть я. Он знает, что я почувствую.
– Почему же он тогда не отвечает мне? – подозрительно спросила Бонни.
– Может быть, потому, что при нашей последней встрече мы все смотрели на него исключительно с ненавистью, – как всегда честно, сказала Мередит.
– Скажи ему, что прошу у него прощения. Скажи ему, что я хочу поговорить с ним.
– Я чувствую себя спутником связи, – жалобно сказала Бонни, но было видно, что она вкладывает в каждый зов все силы и всю душу. Наконец она стала выглядеть как выжатый лимон.
В конце концов, даже Елене пришлось признать, что это тупиковый путь.
– Может быть, он опомнится и сам позовет тебя? – предположила Бонни. – Например, завтра.
– Мы останемся с тобой на ночь, – сказала Мередит. – Бонни, я позвонила твоей сестре и сказала, что ты останешься у меня. Сейчас я позвоню своему папе и скажу, что остаюсь у тебя. Мэтт, тебя мы не приглашаем...
– Спасибо, – сухо сказал Мэтт. – Хотите, чтобы я пошел домой пешком?
– Нет, бери мою машину, – сказала Елена. – Только у меня просьба: подгони ее завтра рано утром. Не хочу, чтобы начались расспросы.
Девушки собирались провести ночь уютно, как в школьные времена, зарывшись в простыни и одеяла миссис Флауэрс (теперь понятно, почему она сегодня настирала так много простыней, – наверняка что‑то знала, подумала Елена), сдвинув мебель к стенкам и соорудив на полу три самодельные постели. Они легли так, что головы их были рядом, а тела расходились в разные стороны, как спицы колеса.
«Итак, вот оно – пробуждение, – думала Елена. – Оно состоит в том, что я поняла: меня опять могут бросить. Как же я благодарна Мередит и Бонни, что они остались со мной! Это для меня настолько важно, что я даже ее смогу им это передать».
Она машинально подошла к компьютеру, чтобы сделать запись в дневнике. Но после нескольких первых слов опять расплакалась и была тайно рада, когда Мередит взяла ее за плечи и чуть ли не силой влила в нее стакан горячего молока с ванилью, корицей и мускатным орехом, а Бонни помогла ей устроиться в груде одеял, а потом взяла за руку и держала, пока она не заснула.

Мэтт засиделся у девушек допоздна; когда он отправился домой, солнце уже садилось. «Мчусь наперегонки с темнотой», – ни с того ни с сего подумал он, стараясь не отвлекаться на запах новой дорогой машины. Какой‑то уголок его сознания продолжал напряженно работать. Он не хотел говорить этого девушкам, но в прощальном письме Стефана было что‑то такое, что вызывало его беспокойство. Ему было важно удостовериться лишь в том, что в нем не говорит уязвленное самолюбие.
Почему Стефан ни разу не упомянул их?  Старинных друзей Елены, ее нынешних друзей? Логично было бы предположить, что он вспомнит хотя бы про девушек – пусть даже от боли от предстоящего расставания он забыл про Мэтта.
Что‑то еще? Да, было определенно что‑то еще, но Мэтт никак не мог сообразить, что именно. Единственное, что почему‑то лезло в голову, – это воспоминания из школы, из прошлого года и – да, мисс Хилден, преподавательнице английского.
Погрузившись в размышления, Мэтт, тем не менее, не терял бдительности. При езде по длинной однополосной дороге, которая вела прямо от общежития к Феллс‑Черч, нельзя было вообще избежать Старого леса. Но Мэтт смотрел на дорогу и был начеку.
Упавшее дерево он увидел сразу после поворота, тут же ударил по тормозам и остановился как раз вовремя, подняв машину под углом примерно в девяносто градусов.
Пришлось задуматься.
Первой инстинктивной мыслью было позвонить Стефану. Этот сможет просто взять и убрать дерево с дороги. Но он достаточно быстро вспомнил, что это невозможно. Позвонить девушкам?
Это даже не обсуждалось. Тут был даже не столько вопрос мужского самолюбия, просто перед ним лежало толстое старое дерево. Даже если они возьмутся все вместе, оно не сдвинется с места. Оно слишком большое, слишком тяжелое.
И оно упало из Старого леса прямо поперек дороги, словно специально хотело отрезать путь от общежития к городу.
Мэтт осторожно опустил стекло со стороны водителя. Он всмотрелся в Старый лес, пытаясь найти корни дерева или – признался он себе – хоть какое‑то движение, но не увидел ничего.
Корней не было видно, хотя дерево выглядело слишком здоровым, чтобы ни с того ни с сего упасть солнечным летним вечером. Ни ветра, ни дождя, ни молний, ни бобров. Ни лесорубов, подумал он мрачно.
Так, Канава справа от дороги неглубока, и крона дерева не достает до нее. Может быть, получится...
Движение.
Нет, не в лесу. На дереве, прямо перед ним. Листва дерева шевелилась, и явно не от ветра.
Увидев, что это,  он не поверил собственным глазам. И это была первая проблема. Вторая состояла в том, что он сидел не в своем старом драндулете, а в машине Елены. Поэтому, отчаянно пытаясь закрыть окно, и не сводя глаз с этого существа, он никак не мог ткнуть в нужную кнопку.
И последняя проблема была в том, что эта тварь двигалась очень быстро. Слишком быстро, чтобы можно было поверить в реальность происходящего.
Следующее, что понял Мэтт: оно уже у окна машины и нападает, а он пытается отбиться.
Мэтт понятия не имел, что Елена показала Бонни на пикнике. Но только если это не малах, то что же тогда, черт возьми, это еще? Мэтт всю жизнь прожил у и леса, но еще не видел ни одного насекомого, похожего на это.
Потому что это действительно было насекомое. Его кожа напоминала кору, но это было всего лишь средство маскировки. Когда оно билось о полуоткрытое окно – а Мэтт отбивался обеими руками – по звукам и ощущениям было ясно, что поверхность у него хитиновая. Оно было размером с его руку и могло летать, крутя усиками, как пропеллером, чего в теории не могло быть, и все‑таки это насекомое застряло в окне прямо перед ним.
Строением оно больше всего напоминало не столько насекомое, сколько пиявку или кальмара. У него были длинные змееподобные усики, похожие на виноградную лозу, но только в палец толщиной; на них были присоски, под которыми угадывалось что‑то твердое. Зубы. Один из усиков уже обвил шею Мэтта; парень почувствовал, как к нему что‑то присосалось, и это было больно,
Лоза обвилась вокруг его горла в три или четыре кольца, и эти кольца сжимались. Мэтту пришлось задействовать одну руку для того, чтобы порвать усик, а второй, свободной рукой он продолжал молотить по безголовой твари – неожиданно оказалось, что у нее есть если не глаза, то, по крайней мере, рот. Как и все остальное тело твари, ее круглый рот был радиально симметричен, и по его окружности равномерно располагались зубы. Но глубоко внутри этого круга, в который чудище уже затянуло его руку, Мэтт, к своему ужасу, разглядел пару острых клыков, достаточно больших, чтобы отхватить его палец.
Нет, только не это. Мэтт сжал руку в кулак в отчаянной попытке ударить ее изнутри.
Прилив адреналина, который он ощутил, позволил ему оторвать от своего горла сжимающийся усик, после чего отпали и присоски. Но теперь существо заглотало его вторую руку по локоть. Мэтт с трудом ударил по телу насекомого, ударил сильно, словно это была акула – вот кого еще оно ему напомнило.
Ему надо было вытащить руку. Он понял, что вслепую пытается оторвать нижнюю часть круглого рта, но всего лишь отодрал кусок экзоскелета, и тот упал ему на колени. А щупальца тем временем продолжали вертеться и колотиться о машину, пытаясь забраться внутрь. Рано или поздно оно поймет, что сможет протиснуться, всего лишь сложив эти мелькающие усики.
Что‑то острое содрало кожу с костяшек пальцев. Клыки! Теперь рука Мэтта ушла в пасть существа почти по плечо. И хотя Мэтт сосредоточился только на том, как спастись, краешком сознания он задавался вопросом: а где у него желудок? Такой твари просто не может  быть .
Руку надо было вытаскивать немедленно. Иначе он останется без руки – это так же точно, как если бы он засунул руку в измельчитель для мусора и нажал кнопку «пуск».
Он уже отстегнул ремень безопасности. Одним резким рывком он бросил свое тело вправо, на пассажирское сиденье. Он чувствовал, как зубы вонзаются в его руку, когда он вытаскивал ее. Мэтт видел длинные кровавые борозды, оставшиеся на руке. Это неважно. Важно только одно – освободить руку.
В этот миг другая рука отыскала кнопку управления окном, и Мэтт вдавил ее, вытаскивая запястье и ладонь из пасти твари как раз в тот момент, когда окно закрылось, придавив ее.
Мэтт ждал, что затрещит хитон и брызнет черпая кровь, которая, может быть, разъест пол в новой машине Елены, как в «Чужом».
По «жук» испарился. Он просто... стал прозрачным, после чего рассыпался на крошечные искры, которые погасли прямо у него на глазах.
На одной руке у Мэтта остались длинные кровавые порезы, рана на шее начала разбухать, костяшки пальцев на второй руке были ободраны. Но Мэтт не стал тратить время на то, чтобы считать потери. Ему надо было убираться отсюда: ветки снова шевелились, и у него не было ни малейшего желания выяснять, ветер это или нет.
Путь только один. Канава.
Выбора у Мэтта не было. Оп поехал прямо на канаву, надеясь, что она не слишком глубокая, и что дерево ничего не сделает с шинами.
Машина резко нырнула, отчего зубы Мэтта лязгнули, прикусив губу. Потом под машиной захрустели листья и ветки, и на мгновение она замерла, но Мэтт продолжал изо всех сил давить ногой на акселератор, и вот его стало болтать из стороны в сторону – это машина поворачивалась в канаве. Он сумел овладеть управлением и вернулся на дорогу как раз вовремя, чтобы успеть резко вильнуть влево в том месте, где дорога неожиданно изгибалась, и канава заканчивалась.
Мэтт учащенно и глубоко дышал. Он петлял по дороге со скоростью около 50 миль в час, уделяя половину своего внимания Старому лесу, пока наконец – о, счастье, – перед ним не возник одинокий красный свет, сияющий как маяк во тьме.
Угол Мэллори. Мэтт нажал на тормоза, и с визгом и запахом горящей резины машина остановилась. Крутой поворот направо, и лес остался далеко позади. До дома еще дюжина кварталов, но, по крайней мере, там не будет больших скоплений деревьев.
Крюк, который он сделал, был большим, и теперь, когда непосредственная опасность миновала, израненная рука начала болеть. А к тому моменту, когда он подъезжал на «ягуаре» к своему дому, у него вдобавок закружилась голова. Он остановился под уличным фонарем, а потом плавно съехал вниз, во тьму. Ему не хотелось, чтобы его кто‑нибудь видел в таком состоянии.
Может быть, теперь  надо позвонить девушкам? Предупредить их, чтобы они не выходили сегодня ночью, потому что приближаться к деревьям опасно. Впрочем, это они и сами знали. Теперь, когда Елена опять стала человеком, Мередит ни за что не отпустит ее в Старый лес. А Бонни от одного предложения отправиться в темноту поднимет страшный шум – тем более что Елена уже показала ей это. 
Малах. Уродливое название для поистине жуткой твари.
Вот что действительно необходимо – так это чтобы городские власти послали туда кого‑нибудь расчистить дорогу. Но только не ночью. Вряд ли кто‑нибудь поедет по этой заброшенной дороге в темное время суток, а отправлять туда людей – ну, это значит сервировать их мулаху на тарелочке. Утром Мэтт проснется и первым делом позвонит в полицию. А полиция вызовет кого надо, и дерево уберут.
Мэтта окружала темнота; времени было больше, чем ему казалось. Может быть, все‑таки стоит позвонить девушкам. Только надо сначала немного привести в порядок мысли. Зудели и горели раны. Думать было трудно. Может быть, если он всего минутку отдохнет, переведет дух...
Мэтт уткнулся головой в руль. Через секунду его окутала тьма.

18

Когда Мэтт проснулся, не понимая, что к чему, то обнаружил, что по‑прежнему сидит за рулем машины Елены. Он кое‑как добрел до дома, едва не забыв запереть машину, и долго не мог найти ключи от черного хода. Свет в доме был выключен – родители спали. Мэтт добрался до своей спальни и рухнул на кровать, даже не сняв ботинки.
Когда он опять проснулся, то с удивлением обнаружил, что уже девять утра, а в кармане его джинсов надрывается мобильник.
– Мер...дит?
– Мы ждали тебя рано утром.
– Я так и собирался, только сначала надо понять, как, – сказал, или, вернее, прохрипел в ответ Мэтт. У него было ощущение, что голова распухла вдвое, а рука – как минимум вчетверо. Но несмотря на это, где‑то в глубине сознания он прикидывал, как ему доехать до общежития, не проезжая мимо Старого леса. Наконец в мозгу ожило несколько нейронов, которые подсказали ему ответ.
– Мэтт. Ты еще здесь?
– Не уверен. Ночью... О, черт, я даже толком не помню,  что произошло ночью. Я ехал домой, и... Знаешь, я приеду и все расскажу. Сначала мне надо позвонить в полицию.
– В полицию?
– Да... Слушай, подождите час, ладно? Через час я буду у вас.
Однако до общежития он добрался ближе к одиннадцати, чем к десяти. В голове после душа немного прояснилось, хотя ноющей руке душ почти не помог. Когда Мэтт возник на пороге, его буквально поглотила волна женской заботы.
– Мэтт, что случилось?
Он рассказал им все, что смог вспомнить. Когда Елена, сжав губы, сняла с его руки эластичную повязку, лица у девушек перекосились. Длинные раны были явно заражены.
– Похоже, что эти малахи ядовитые.
– Да, – коротко сказала Елена. – Ядовитые для тела и разума.
– И ты думаешь, что такая штука может забраться внутрь человека? – спросила Мередит. Она уткнулась в ноутбук, пытаясь найти что‑то хоть отдаленно похожее на существо, что описал Мэтт.
– Да.
На одну секунду взгляды Елены и Мередит встретились – и обе тут же опустили глаза. Наконец Мередит сказала:
– А как узнать... сидит он в человеке... или не сидит?
– Это может узнать Бонни, если войдет в транс, – ровным голосом ответила Елена. – Могу определить и я, но я не буду для этого пускать в ход белую магию. Мы идем вниз искать миссис Флауэрс.
Она произнесла это особым голосом, который Мэтт научился распознавать уже давно. Этот голос означал, что споры не принесут ничего хорошего. Она просто сообщала, как все будет, и все.
Впрочем, Мэтт был не в том состоянии, чтобы спорить. Он терпеть не мог жаловаться – ему приходилось играть в футбол со сломанной ключицей, растянутым коленом и вывихнутой лодыжкой, но сейчас было другое дело. Сейчас ему казалось, что его рука вот‑вот взорвется.
Миссис Флауэрс была на кухне, но на столе в гостиной стояло четыре стакана холодного чая.
– Сейчас я к вам приду, – крикнула она из‑за двери, отделявшей их от кухни. – Пока выпейте чай особенно молодой человек с ранами. Чай поможет ему расслабиться.
– Травяной чай, – шепнула остальным Бонни. словно сообщала о каком‑то профессиональном секрете.
Чай оказался неплох, хотя Мэтт предпочел бы кока колу. Он попытался отнестись к нему как к лекарству; поскольку девушки наблюдали за ним, словно ястребы, на тот момент, когда к ним вышла хозяйка, он сумел выпить больше половины.
На голове у пожилой дамы была садовая соломенная шляпа – по крайней мере на ней были искусственные цветы, отчего и складывалось ощущение, что шляпа садовая. Но на подносе, который она держала в руках, лежали медицинские инструменты – сияющие, словно их только что прокипятили.
– Да, милая, ты права,– сказала она Бонни, которая встала перед Мэттом, словно защищая его. – Когда‑то я работала медсестрой, совсем как твоя сестра. В те времена женщины‑врачи не очень‑то приветствовались. Нo всю свою жизнь я была ведьмой. А ведьмы всегда одиноки, согласна?
– Если бы вы жили ближе к городу, – сказала Мередит, которая явно была озадачена происходящим, – вам было бы не так одиноко.
– Ну да, только люди постоянно пялились бы на мой дом, а дети спорили бы, у кого хватит смелости подбежать к нему и дотронуться рукой до стены, или бросал бы камни в окно, а взрослые не сводили бы с меня глаз каждый раз, когда я выйду в магазин. И как я смогла бы поддерживать в порядке свой сад?
Никто из присутствующих никогда не слышал от нее такого длинного монолога. Они не были к этому готовы, и лишь после секундной паузы Елена проговорила:
– Не понимаю, как вам удается поддерживать его в порядке здесь.  А как же олени, кролики и прочая живность?
– Видишь ли, по большей части для этой живности он и предназначен, – миссис Флауэрс улыбнулась счастливой улыбкой, и ее лицо как будто осветилось изнутри. – Естественно, они в нем пасутся. А растения, которые я выращиваю, чтобы лечить раны, порезы, вывихи и так далее, они не трогают. Может быть, они тоже знают, что я ведьма, потому что всегда оставляют кусочек сада для меня самой – ну, может быть, еще для пары гостей.
– А почему вы рассказываете мне об этом именно сейчас? – строго спросила Елена. – Много раз, когда я искала вас или Стефана, у меня мелькала мысль, что... Ладно, неважно, какая мысль. Просто я не всегда была уверена, что вы наш друг.
– Штука в том, что к старости я полюбила жить сама по себе и стала не слишком общительной. А сейчас пропал твой молодой человек. Как жаль, что я не встала чуть пораньше. Тогда я смогла бы поговорить с ним. Он оставил на кухонном столе деньги за комнату на год вперед. Он, признаюсь честно, всегда мне нравился.
У Елены задрожали губы. Мэтт торопливо, героическим жестом поднял больную руку:
– Вы мне не поможете? – спросил он, снова снимая бинты.
– Ох‑ох‑ох! Это что же за зверь такое сделал? – спросила миссис Флауэрс, осматривая рапы, а три девушки содрогнулись.
– Мы думаем, что это малах, – спокойно сказали Елена. – Вы что‑нибудь знаете о них?
– Название слышала, но никаких подробностей не знаю. Он давно тебя покусал? – спросила она у Мэтта. – Больше похоже на отпечатки зубов, чем когтей.
– Так и есть, – мрачно сказал Мэтт и описал малаха так подробно, как только мог. Отчасти он делал это для того, чтобы отвлечь самого себя, потому что миссис Флауэрс уже взяла с подноса один из своих сверкающих инструментов и принялась за его красную, воспаленную руку.
– Возьмись за полотенце и держись как можно крепче, – сказала она. – Раны уже затянулись, но их надо будет вскрыть опять и как следует промыть и прочистить. Будет больно. Почему бы кому‑нибудь из вас, молодые леди, не подержать его за руку, чтобы он не дергался.
Елена начала было подниматься, но ее опередила Бонни, которая, едва не перепрыгнув через голову Мередит, схватила руку Мэтта обеими руками.
Промывание и чистка действительно оказались болезненными, но Мэтт сумел не издать ни звука, и даже слабо улыбался Бонни, пока из его руки текли кровь и гной. Особенно больно было, когда его резали скальпелем, но потом стало легче; когда же раны были промыты, очищены и обложены холодным травяным компрессом, в руке появилось блаженное прохладное ощущение, и он понял, что скоро пойдет на поправку.
Мэтт уже начал было произносить слова благодарности, как вдруг заметил, что Бонни смотрит на него. Точнее говоря – на его шею. Потом она вдруг хихикнула.
– Ты чего? Что там смешного?
– Да этот жук, – сказала Бонни. – Он сделал тебе засос. А может, ты занимался ночью чем‑то еще, просто нам не рассказал?
Мэтт, чувствуя, что краснеет, поднял воротник выше.
– Я все вам рассказал. Это был малах. У него были какие‑то усики с присосками, и он обвил один из усиков вокруг моей шеи. Он пытался меня задушить.
– Я вспомнила, – кротко сказала Бонни. – Извини, пожалуйста.
Миссис Флауэрс приготовила травяную мазь для следов на его шее и другую – для его ободранных кулаков. Когда она намазала его, Мэтт почувствовал себя так хорошо, что смог бросить застенчивый взгляд на Бонни, не сводившей с него своих больших карих глаз.
– Я знаю, что похоже на засос, – сказал он. – Видел сегодня утром в зеркале. А чуть пониже есть еще один, но его, слава богу, под воротником не видно.
Он фыркнул и засунул руку под рубашку, чтобы помазать мазью. Девушки засмеялись – все почувствовали, что атмосфера разрядилась.

Мередит стала подниматься по узкой лестнице к комнате, которую все по инерции называли про себя комнатой Стефана, а Мэтт автоматически пошел за ней. Лишь пройдя половину ступенек, он заметил, чти Елена и Бонни осталась внизу, но в этот момент Мередит сделала ему знак, чтобы он не останавливался.
– Им надо посовещаться, – сказала она своим спокойным деловитым голосом.
– Обо мне, – сглотнул Мэтт. – Насчет той штуки, которую Елена видела внутри Дамона? Невидимый малах? И насчет того, не сидит ли во мне такая же?
Мередит, которая никогда не обходила острых углов, просто кивнула. Но, когда они заходили в тусклую спальню с высоким потолком, она на мгновение положила руку ему на плечо.
Вскоре поднялись и Елена с Бонни, и по их лицам Мэтт сразу понял, что худшего не произошло. Елена увидела выражение его лица, подошла к нему и обняла. Бонни сделала то же самое, чуть более застенчиво.
– Нормально себя чувствуешь? – спросила Елена, и Мэтт кивнул.
– Отлично, – сказал он. Как будто сражаюсь с аллигаторами, добавил он про себя. Не было ничего прекраснее, чем объятия мягких‑мягких девушек.
– В общем, совет решил, что у тебя внутри нет ничего такого, чему там не положено быть. Сейчас, когда тебе уже не больно, твоя аура опять стала ясной и сильной.
– Слава богу, – сказал Мэтт. Сказал искренне.
Именно в этот момент зазвонил его мобильный телефон. Он нахмурился, глядя на незнакомый номер, но все‑таки ответил.
– Мэттью Ханикатт?
– Да.
– Пожалуйста, оставайтесь на линии.
Потом раздался другой голос:
– Мистер Ханикатт?
– Да, это я, а...
– С вами говорит Рич Моссберг из управления шерифа города Феллс‑Черч. Вы звонили сегодня утром, чтобы сообщить об упавшем дереве на дороге через Старый лес?
– Да, зво...
– Мистер Ханикатт, мы не любим телефонных розыгрышей. Сказать но правде, в таких ситуациях мы хмуримся. Из‑за них наши офицеры теряют драгоценное время; кроме того, напомню, что ложное сообщение в полицию является уголовным преступлением. Если я захочу, мистер Ханикатт, то могу предъявить вам обвинение в этом преступлении и сделать так, чтобы вы отвечали перед судом. Я просто не могу понять, что вы нашли в этом смешного.
– Я не... Абсолютно ничего смешного я тут не вижу. Поймите, прошлой ночью... – начал он и тут же умолк. Что он мог сказать? «Прошлой ночью на меня устроили засаду дерево и огромный жук»? И хотя внутренний голос тут же напомнил, что большую часть своего драгоценного времени офицеры управления шерифа обычно проводят в кафе «Данкин Донатс» на городской площади, то, что он услышал дальше, заставило его умолкнуть.
– Видите ли,  мистер Ханикатт, в соответствии с законодательством штата Виргиния, статья 18.2–461, ложное сообщение в полицию является правонарушением класса «А». Вам грозит год тюрьмы или штраф в двадцать пять тысяч долларов. Это тоже кажется вам смешным, мистер Ханикатт?
– Послушайте, я...
– Скажите честно, у вас есть двадцать пять тысяч долларов, мистер Ханикатт?
– Нет, я... У меня... – Мэтт ждал, что его опять перебьют, но скоро понял, что его слушают. Он уплыл куда‑то за пределы карты на неизведанную территорию. Что говорить? «Это малах утащил дерево. А может быть, оно ушло само». Курам на смех.
– Мне очень жаль, что они не обнаружили там дерево. Может быть... оно куда‑то исчезло, – выдавил он наконец хриплым голосом.
– Может быть, оно куда‑то исчезло, – без всякого выражения повторил шериф. – Точнее говоря, может быть, оно не просто исчезло, а прихватило с собой все дорожные знаки, которые стояли на перекрестках. Ничего не припоминаете, мистер Ханикатт?
– Нет! – Мэтт почувствовал, что покрывается краской. – Я никогда не стал бы убирать дорожные знаки. – К этому моменту он уже был окружен девушками, которые словно пытались помочь ему, обступив его. Бонни яростно жестикулировала, а по злости, написанной у нее на лице, было понятно, что ей не терпится переговорить с шерифом лично.
– Видите ли, мистер Ханикатт, – снова послышался голос шерифа, – первым делом мы позвонили вам домой, потому что вы оставили свой домашний номер. И ваша мать сообщила, что прошлой ночью вообще вас не видела.
Внутренний голос чуть было не спросил: «А что, это преступление», – но Мэтт проигнорировал его.
– Это потому, что меня задержали...
– Деревья с крыльями, мистер Ханикатт? Видите ли, мы получили еще один звонок, касающийся того, что происходило в вашем доме прошлой ночью. Член районного дозора сообщил о подозрительной машине, стоящей неподалеку от вашего дома. По утверждению вашей матери, свою собственную машину вы не так давно разбили. Это так, мистер Ханикатт?
Мэтт уже понял, к чему клонит его собеседник, и ему это не правилось.
– Да, – услышал он собственный голос, а его разум тем временем отчаянно пытался придумать правдоподобное объяснение. – Я резко свернул, чтобы не задавить лису. И...
– И тем не менее, у нас есть сообщение о том, что перед вашим домом паркуется новый «ягуар» – как раз на таком расстоянии от уличного фонаря, чтобы не бросаться в глаза. Машина такая новая, что на ней нет номерных знаков. Это была ваша  машина, мистер Ханикатт?
– Мистер Ханикатт – это мой отец, – упавшим голосом сказал Мэтт. – А я – Мэтт. И это была машина моих друзей...
– И как же зовут этих ваших друзей?

Мэтт посмотрел на Елену. Она делала ему жесты, чтобы он подождал, – она явно пыталась что‑нибудь придумать. Ответить «Елена Гилберт» было бы самоубийством. Уж кто‑кто, а полиция знала, что Елена Гилберт мертва. Теперь Елена тыкала пальцем по всей комнате и беззвучно что‑то произносила.
Мэтт закрыл глаза и сказал в трубку.
– Стефана Сальваторе. Но он дал эту машину своей девушке? – Он знал, что закончил это предложение так, что оно прозвучало вопросительно, просто ему было трудно поверить тому, что заставляла его делать Елена.
Но голосу шерифа было попятно, что он устал, и разговор начинает ему надоедать.
– Это вы меня  спрашиваете, Мэтт? Итак, вы сидели за рулем новой машины, принадлежащей девушке вашего друга. А как ее имя?
Возникла короткая пауза, во время которой девушки явно не могли прийти к согласию, и Мэтт повис между небом и преисподней. Наконец Бонни подняла руки вверх, а Мередит наклонилась, показывая им себя.
– Мередит Сулез, – тихо сказал Мэтт. Он услышал неуверенность в собственном голосе и повторил, хрипло, но более уверенно: – Мередит Сулез.
Елена что‑то торопливо шептала Мередит на ухо.
– А где была приобретена машина? Мистер Ханикатт!
– Да‑да, – сказал Мэтт. – Подождите секунду, – и он сунул телефон в протянутую руку Мередит.
– С вами говорит Мередит Сулез, – сказала Мередит мягко, с отлакированными, расслабленными интонациями заправского диск‑жокея.
– Мисс Сулез, вы слышали наш предшествующий разговор?
– Я предпочла бы без «мисс», сержант. Да, слышала.
– Это правда, что вы на время передали свою машину мистеру Ханикатту?
– Правда.
– А где в данный момент находится мистер... – послышался шорох бумаг, – Стефан Сальваторе, первый владелец этой машины?
«Он не спрашивает ее, где была куплена машина», – сообразил Мэтт. Наверняка и сам знает.
– Моего друга сейчас нет в городе, – отвечала Мередит все тем же отлично поставленным, невозмутимым голосом, – и мне неизвестно, когда он вернется. Следует ли мне передать ему, чтобы он позвонил вам, когда появится?
– Это было бы разумно, – сухо сказал шериф Моссберг. – В наши дни покупатели крайне редко расплачиваются наличными, когда покупают машины, – тем более если речь идет о новом «ягуаре». Кроме того, я хотел бы узнать номер вашей водительской лицензии. Ну и ч действительно очень хотел бы побеседовать с ним мистером Сальваторе, когда он вернется.
– Вполне может быть, что он вернется очень скоро, сказала Мередит чуть медленнее – она следовала инструкциям Елены. Потом но памяти продиктовала номер своей лицензии.
– Благодарю вас, – коротко сказал шериф Моссберг. – Пока этого доста...
– Могу я еще кое‑что сказать? Мэтт Ханикатт ни за что в жизни не стал бы убирать с дороги дорожные знаки. Он очень ответственный водитель, а в школе он был старостой своего класса. Вы можете поговорить с любым из преподавателей школы Роберта Ли или даже с директором, если она не в отпуске. Любой из них подтвердит мои слова.
Похоже, на шерифа этот монолог не произвел особого впечатления.
– Можете передать ему, что я собираюсь за ним присматривать. И вообще, было бы неплохо, если бы он заехал к нам в управление сегодня или завтра, – сказал он, и в трубке послышались короткие гудки.
– Девушка Стефана? – взорвался Мэтт. – Ты, Мередит? А если продавец машины уже сказал, что девушка была блондинкой? Как мы будем выкручиваться?
– Не будем, – просто сказала Елена из‑за спины Мередит. – Этим займется Дамон. От нас требуется только одно – найти его. Я не сомневаюсь, что он сможет кое‑что подправить в сознании шерифа Моссберга – если сочтет, что цена ему подходит. А обо мне не беспокойся, – добавила она мягко. – Ты хмуришься, но все будет хорошо.
– Ты сама в это веришь?
– Абсолютно. – Елена снова обняла его и поцеловала в щеку.
– Имей в виду, они хотят, чтобы я сегодня или завтра заехал к ним в управление.
– Заедешь, но не один! – сказала Бонни, в глазах которой сверкали негодующие искры. – С тобой пойдет Дамон, и к концу разговора шериф Моссберг станет твоим лучшим другом.
– Хорошо, – сказала Мередит. – Что мы делаем сегодня?
– Проблема вот в чем, – ответила Елена, постукивая указательным пальцем по верхней губе, – у нас слишком много проблем одновременно, и я хочу, чтобы никто – вы слышите, никто – не ходил один. Мы точно знаем, что в Старом лесу – малахи, и что они собираются предпринять в отношении нас недружественные жесты. Например, прикончить.
Мэтта охватило теплое чувство от того, что ему опять верят. Разговор с шерифом Моссбергом произвел на него более тяжелое впечатление, чем ему хотелось показать.
– Значит, мы разбиваемся на группы, – подытожила Мередит, – и распределяем задачи. Давай перечислять проблемы.
Елена стала загибать пальцы:
– Проблема первая – Кэролайн. Думаю, кто‑то должен увидеться с ней и как минимум попытаться узнать, не сидит ли в ней эта... штука.  Проблема вторая – Тами и никто не знает, кто еще. Если Кэролайн... распространяет вокруг себя какую‑то заразу, от нее могли заразиться и другие девушки. Или парии.
– Ясно, – сказала Мередит. – Что еще?
– Кто‑то должен связаться с Дамоном. Попытаться выяснить у него, не знает ли он что‑нибудь о том, куда делся Стефан, и заодно уговорить его пойти в полицию и взять под контроль разум шерифа Моссберга.
– Пожалуй, тебе место в этой последней группе: вряд ли Дамон станет разговаривать с кем‑нибудь, кроме тебя, – сказала Мередит.– А в паре с тобой – Бонни, чтобы она смогла...
– О нет. Сегодня никаких больше Зовов, – умоляюще сказала Бонни. – Елена, извини, но я просто физически не смогу, не отдохнув хотя бы день. И вообще: если Дамон захочет с тобой поговорить, то тебе надо просто пойти погулять – нет, не в Старый лес, а около него – и позвать его. Он в курсе всего происходящего. Он узнает, где ты.
– Тогда логично, чтобы с Еленой пошел я, – сказал Мэтт. – Ведь шериф – это моя забота. Я бы пошел к тому месту, где было дерево, и...
Все три девушки немедленно запротестовали.
– Я употребил слово «бы», – сказал Мэтт. – И не настаиваю. Мы все знаем, что там опасно.
– Хорошо, – сказала Елена. – Бонни и Мередит идут к Кэролайн, а мы с тобой отправляемся охотиться на Дамона. Идет? Я бы предпочла поохотиться на Стефана, но у нас пока слишком мало информации.
– Ладно, но перед тем, как вы пойдете, не стоит ли вам заехать к Джиму Брюсу? У Мэтта есть предлог: он знаком с Джимом. А ты заодно посмотришь, что происходит с Тами, – предложила Мередит.
– Итак, у нас план А, Б и В, – сказала Елена, и неожиданно все засмеялись.
День был ясный, и над головой у них жарко светило солнце.
В солнечных лучах, несмотря на маленькую неприятность – звонок шерифа Моссберга,– все почувствовали себя сильными и уверенными в себе.
Они даже не подозревали, что их путешествие обернется самым страшным кошмаром в их жизни.

Бонни стояла поодаль, а Мередит стучала в дверь дома Форбсов.
Через некоторое время, не услышав ни ответа, ни звука, она постучала снова.
На этот раз Бонни услышала шепот – что‑то сказала миссис Форбс, а в отдалении засмеялась Кэролайн.
Наконец, в тот момент, когда Мередит уже собралась нажать кнопку звонка – в Феллс‑Черч это считалось крайней степенью неуважения к соседям, – дверь открылась. Бонни торопливо поставила ногу, чтобы она не закрылась снова.
– Здравствуйте, миссис Форбс. Мы хотели... – Мередит запнулась, – мы хотели узнать, как Кэролайн. Ей лучше? – закончила она с металлическими нотками в голосе. Вид у миссис Форбс был такой, словно она видела привидение – и всю ночь пыталась от него убежать.
– Нет. Не лучше. Она еще... болеет, – ее голос был пустым и глухим, а глаза уставились в участок земли прямо за правым плечом Бонни. Бонни почувствовала, как волоски на руках и на шее сзади встают дыбом.
– Спасибо, миссис Форбс, – даже голос Мередит стал пустым и ненатуральным.
– А с вами‑то  все в порядке? – неожиданно сказал кто‑то, и Бонни поняла, что это ее собственный голос.
– Кэролайн... плохо себя чувствует. Ей сейчас... не до гостей,– шепотом сказала женщина.
По позвоночнику Бонни прополз айсберг. Ей захотелось развернуться и бежать, бежать от этого дома с его жуткой аурой. Но в эту секунду миссис Форбс упала. Мередит едва успела ее подхватить.
– Обморок, – коротко сказала она.
«Давай, положи ее на коврик у двери, и бежим отсюда!» – хотела сказать Бонни. Но нет, нельзя.
– Надо занести ее в дом, – сухо сказала Мередит, –  Бонни, ты в порядке? Сможешь идти?
– Нет, – так же сухо отозвалась Бонни, – но у меня, похоже, нет выбора.
Несмотря на свой миниатюрный рост, миссис Форбс оказалась тяжелой. Бонни держала ее ноги и неуверенными шагами зашла в дом вслед за Мередит.
– Мы просто положим ее на кровать, – сказала Мередит. Ее голос дрожал. В этом доме было что‑то чудовищно тревожное – словно волны напряжения давили на них.
И тут, в тот момент, когда они заходили в гостиную, взгляд Бонни наткнулся на это.  Оно было в коридоре и могло быть просто игрой теней, но выглядело как человек. Человек, торопливо ползущий, как ящерица, но только не по полу. По потолку.

19

Мэтт стучал в дверь дома Брюсов, а рядом с ним стояла Елена. Она замаскировалась – спрятала свою шевелюру под бейсболку с логотипом команды «Виргиния Кавальере» и надела огромные темные очки, которые нашла на одной из полок в шкафу Стефана. Кроме того, на ней была полученная от Мэтта рубашка‑пендлтон, бордовая с синим (которая была велика ей на несколько размеров), и джинсы, из которых выросла Мередит. Она не сомневалась, что никто из знавших прежнюю Елену Гилберт не узнает ее в этом наряде.
Дверь медленно открылась, и они увидели – нет, не мистера и не миссис Брюс и не Джима. Тамру. На ней было... На ней не было практически ничего. Были тоненькие трусики‑бикини, но они казались самодельными – словно она порезала обычные трусики ножницами, и они уже были готовы разорваться. На груди – два кружочка, вырезанных из картона с наклеенными блестками и несколько ниточек разноцветного «дождя». На голове – бумажная корона, с которой и был обрезан «дождик». Она пыталась приклеить такие же нитки и к трусикам. Получилось то, что и должно было получиться: ребенок пытающийся сделать наряд, который подошел бы лас‑вегавской танцовщице или стриптизерше.
Мэтт быстро отвернулся и стал смотреть в другую сторону, но Тами крепко прижалась к его спине.
– Мэтт Хани‑батт, сладенький, – проворковала она. – Ты вернулся. А я знала, что ты придешь. Но зачем ты прихватил эту уродливую старую шлюху? Как бы нас с тобой...
Елена сделала шаг вперед, потому что Мэтт развернулся и предостерегающе поднял руку. Она не сомневалась, что он ни за что в жизни не поднимет руку на женщину, тем более – на ребенка, но, с другой стороны, онa знала, что существует пара тем, насчет которых он чрезвычайно чувствителен. Одна из этих тем – Елена Гилберт.
Елене удалось встать между Мэттом и Тамрой, оказавшейся на удивление сильной. Ей пришлось скрыть улыбку, когда она рассмотрела костюм Тами. Всего несколько дней назад она сама не понимала, почему люди решили, что обнаженное тело – это неприлично. Теперь она все поняла, но это уже не казалось ей таким важным, как раньше. Люди получают при рождении безупречную одежду – золотую кожу. И она не видела убедительной причины для того, чтобы носить поверх нее кожу искусственную – за исключением тех случаев, когда без нее холодно или по каким‑то другим причинам неудобно. Но общество сказало: быть голым – непристойно. Тами и пыталась вести себя непристойно – по‑своему, по‑детски.
– Убери руки, старая шлюха, – рявкнула Тами, когда Елена попыталась оттеснить ее от Мэтта, после чего добавила еще несколько довольно длинных ругательств.
– Где твои родители, Тами? Где твой брат? – спросила Елена. Она не обратила внимания на бранные слова – в конце концов, это просто слова, – но увидела, что у Мэтта побелели губы.
– Немедленно извинись перед Еленой! Извинись за то, что ты сейчас сказала! – рявкнул он.
– Елена – провонявший труп, а в глазницах у нее червяки, – бодро пропела Тами. – Но одна моя подружка сказала, что при жизни она была шлюха. Просто‑таки (тут было несколько раз произнесено другое слово из пяти букв, от которого Мэтт охнул). Дешевой. Понимаешь, да? Бесплатно – значит, дешевле уже некуда.
– Мэтт, не обращай внимания, – тихо сказала Елена и повторила вопрос: – Где твои родители и Джим?
Ответ был щедро снабжен новыми ругательствами, но из него по крайней мере сложилась история: мистер и миссис Брюс уехали отдохнуть на несколько дней, а Джим – у своей девушки, Изабель.
– Ну тогда, думаю, я помогу тебе переодеться во что‑нибудь поприличнее, – сказала Елена. – Для начала надо принять душ, чтобы смыть с себя эти рождественские побрякушки...
– А ты па‑па‑па‑папробуй! А ты па‑па‑па‑папробуй! – Это было что‑то среднее между человеческим голосом и лошадиным ржанием. – Я приклеила их на «пермастик», – добавила Тами и захихикала на высоких, истерических нотах.
– О господи! Тамра, ты хоть понимаешь, что он ничем не растворяется? Тебе может понадобиться операция.
Ответ Тами опять был неприличным. Одновременно послышался неприличный запах. Да нет, не запах, подумала Елена – отвратительная удушливая вонь.
– Ой! – Тами снова издала свой высокий дребезжащий смешок. – Ой, извините. Ничего, что естественно, то не безобразно.
Мэтт откашлялся.
– Елена... думаю, мы должны уйти отсюда. Ее домашних нет, и...
– Они меня боятся, – хихикнула Тамра. – А ты? – Ее голос неожиданно упал на несколько октав.
Елена посмотрела Тамре прямо в глаза.
–Нет, не боюсь. Мне искрение жаль маленькую девочку, которая оказалась не в том месте не в то время. Но думаю, что Мэтт прав. Нам пора идти.
Вся манера поведения Тами, казалось, изменилась.
– Ох, простите‑простите... Я не поняла, что у меня та‑а‑кие важные гости. Не уходи, Мэтт, прошу тебя. – После чего она доверительным шепотом спросила у Елены: – Он как, ничего?
– Что?
Тами кивнула в сторону Мэтта, который тут же повернулся к ней спиной. Казалось, глядя на то, что вытворяет Тами, он чувствует чудовищное влечение попонам с отвращением.
– Ну он. Как он в койке – ничего?
– Посмотри сюда, Мэтт, – Елена держала в руках маленький тюбик клея. – Боюсь, она действительно приклеила это все «пермастиком». Думаю, нам надо доставить ее в службу защиты детства или куда‑нибудь еще, раз уж никто не отвез ее в больницу немедленно. Знали родители о том, что она отчудила, или нет – нельзя было оставлять ее одну.
– Дай бог, чтобы они оказались целы. Ее родные, – мрачно сказал Мэтт, когда они вышли из дверей, а Тами как ни в чем не бывало следовала за ними к машине, громко выкрикивая сочные подробности о том, как они «весело провели время». Ну, «втроем».
Елена бросила тревожный взгляд на Мэтта, сидящего на месте водителя. Естественно, без документов и водительской лицензии она не могла сесть за руль.
– Может, лучше сначала заехать в полицию? Господи, бедная семья.
Мэтт долго не отвечал. Его подбородок был выпячен, губы крепко сжаты.
– Тут моя вина, – сказал он наконец. – Я знал, что с ней происходит что‑то не то. Я должен был предупредить ее родителей.
– Теперь ты говоришь как Стефан. Нельзя считать себя виноватым во всем, что происходит вокруг тебя.
Мэтт бросил на нее благодарный взгляд, и Елена продолжала:
– Попрошу‑ка я Бонни и Мередит сделать кое‑что, чтобы доказать тебе, что ты тут ни при чем. Пусть зайдут к Изабель Сайту, девушке Джима. Ты с ней никак не общался, а вот Тами – могла.
– Ты думаешь, она тоже это подцепила?
– Именно это я и хочу узнать. Пусть Бонни и Мередит все выяснят.

Бонни остановилась как вкопанная, едва не выронив ноги миссис Форбс.
– В спальню я не пойду.
– Надо. Одна я ее не донесу, – сказала Мередит, после чего вкрадчиво добавила: – Давай так, Бонни. Если ты пойдешь туда со мной, я открою тебе одну тайну.
Бонни прикусила губу. Потом зажмурилась и медленно зашагала вслед за Мередит в этот жуткий дом. Она знала, где находится большая спальня, – в конце концов, они играли в этом доме все свое детство. По коридору до конца, потом налево.
К ее удивлению, Мередит неожиданно остановилась, сделав всего несколько шагов.
– Бонни.
– Да. Что?
– Не хочу тебя пугать, но...
Разумеется, Бонни напугалась еще больше. Она распахнула глаза:
– Что? Что?
Но не успела Мередит ответить, как Бонни, боязливо оглянувшись через плечо, увидела, что. 
Кэролайн была у нее за спиной. Но она не стояла. Она ползла – ползла, как ползают ящерицы, как тогда, в комнате Стефана. Как ящерица. Ее бронзовые волосы в беспорядке свисали на лицо. Локти и колени были выгнуты под невообразимым углом.
Бонни закричала, но давление дома, казалось, подавило крик прямо в ее глотке. Единственной реакцией на крик стало то, что Кэролайн посмотрела на нее, стремительно, как рептилия, вскинув голову.
– Господи! Кэролайн, что у тебя с лицом?
Под глазом у Кэролайн был синяк. Точнее, не синяк', а что‑то темно‑красное и такое распухшее, что Бонни поняла, что со временем оно посинеет. Подбородок тоже был темно‑красным и распухшим.
Кэролайн ничего не ответила, если не считать шипящего свиста, который она издала, продолжая ползти вперед.
– Мередит, бежим! Она нас сейчас догонит!
Мередит ускорила шаг. Она явно была испугана, и это еще больше встревожило Бонни: она знала, что почти ничто не могло вывести ее подругу из душевного равновесия. Но в тот момент, когда они устремились вперед, а тело миссис Форбс болталось между ними, Кэролайн прошмыгнула у них под ногами и юркнула вродительскую спальню.
– Мередит. Я не хочу заходить в... – Но они уже вбежали в дверь. Бонни быстро осмотрела углы. Кэролайн нигде не было.
– Может, она в шкафу, – предположила Мередит. – Так. Я пойду вперед и положу голову на дальний край кровати. Уложим ее как следует потом.
Она обогнула кровать, едва не потащив Бонни за собой, и опустила плечи и голову миссис Форбс на постель, так что ее голова оказалась на подушках. – Теперь положи ноги с другой стороны.
– Не могу. Не буду. Пойми, Кэролайн залезла под кровать. 
– Ее там нет. Расстояние от кровати до пола сантиметров десять, – твердо сказала Мередит.
– Она там. Я это знаю.  И еще, – сказала Бонни яростно, – ты обещала рассказать мне секрет.
– Хорошо! – Мередит бросила на нее заговорщический взгляд сквозь растрепанные темные волосы. – Вчера я отправила телеграмму Алариху. Он забрался в такую глухомань, что связаться с ним можно только по телеграфу, да и то телеграмма может идти несколько дней. Мне показалось, что нам может понадобиться его совет. Мне немного неловко, что я прошу его заниматься проектами, не связанными с его диссертацией, но...
– Какая к черту диссертация? Умница! – с восторгом крикнула Бонни, – Ты все сделала как надо!
– Тогда обойди кровать и положи ноги миссис Форбс. Если наклонишься, все получится.
Это была кровать размера «калифорнийский Кингсайз». Миссис Форбс лежала на ней по диагонали, как кукла, которую бросили на пол. Однако у изножья кровати Бонни остановилась.
– Сейчас Кэролайн меня схватит.
– Не схватит. Ну давай, Бонни. Просто возьми миссис Форбс за ноги и приподни...
– Если я подойду близко к кровати, Кэролайн меня схватит. 
– Ну зачем ей тебя хватать?
– Потому что она знает, чего я боюсь! А теперь, когда я сказала об этом вслух, она схватит меня обязательно. 
– Если она тебя схватит, я подойду и стукну ее ногой по лицу.
– У тебя ноги не такие длинные. Ты ударишься об эту железяку...
– О господи, Бонни! Ну помоги же мне наконеееее... – Последнее слово превратилось в громкий крик.
– Мередит...: – начала Бонни, но тут же завопила сама: – Что там такое? 
– Она меня схватила!
– Этого не может быть ! Она схватила меня ! Таких длинных рук не бывает!
– И так сильно! Бонни! Я не могу вырваться! 
– Я тоже!
Все дальнейшие слова потонули в крике.

После того как они отвезли Тами в полицейский участок, прогулка с Еленой по лесу, известному как Государственный парк Феллс‑Черч, показалась... прогулкой по парку. То и дело они останавливались. Елена делала несколько шагов между деревьями, останавливалась и начинала Взывать. Потом возвращалась к «ягуару» с разочарованным видом.
– Сомневаюсь, что у Бонни получилось бы лучше, – сказала она Метту.– Вот если бы мы взяли себя в руки и попробовали ночью...
Мэтт невольно содрогнулся.
– Неужели двух ночей недостаточно?
– Кстати, ты ничего не рассказывал мне про ту первую ночь. Вернее, рассказывал, но тогда я еще не умела понимать слова. Звучащие слова.
– Я сидел за рулем, совсем как сейчас, только почти на другой стороне Старого леса – рядом с дубом, в который попала молния...
– Ага. Помню.
– А потом прямо посреди дороги что‑то появилось.
– Лиса?
– Ну, под фарами она показалась красной, вот только я никогда не видел таких лис. А я езжу по этой дороге с тех пор, как научился водить.
– Волк?
– Хочешь сказать: волк‑оборотень? Нет, и не волк. Я видел волков в лунном свете – они крупнее. Что‑то среднее.
– Иными словами, – сказала Елена, прищурим свои лазуритовые глаза, – это было искусственно созданное существо.
– Не исключено. И уж точно ничего общего с малахом, который зажевал мою руку.
Елена кивнула. Насколько она понимала, малахи могли принимать любой облик. Но было у них кое‑что общее: все они использовали Силу, и всем им Сила была нужна, чтобы поддерживать жизнь. А тот, у кого Силы было больше, чем у них, мог ими управлять.
И, наконец, они были заклятыми врагами людей.
– То есть мы точно знаем только то, что мы не знаем ничего.
– Именно. Мы только что проехали место, где увидели его. Оно появилось ни с того ни с се... Смотри! 
– Поворачивай направо! Направо! 
– Точно такое же! Один к одному!
Завизжали тормоза, и «ягуар», почти остановившись, свернул направо, подъехав не к канаве, а к маленькой дорожке, которую невозможно было заметить, если только не смотреть на нее в упор.
Машина остановилась, и оба они, тяжело дыша, смотрели на эту дорожку. У них не было нужды спрашивать друг друга, видели ли они рыжеватое существо, которое стремительно промчалось через дорогу. Побольше лисицы, но поменьше волка.
Они смотрели на узкую дорожку.
– Вопрос на миллион долларов: ехать по ней или не ехать? – сказал Мэтт.
– Запрещающих знаков нет, да и вряд ли с этой стороны есть какие‑нибудь дома. Через улицу чуть подальше будет дом Данстанов.
– Значит, едем?
– Едем. Только помедленнее. Сейчас больше времени, чем я думала.

Первой, разумеется, взяла себя в руки Мередит.
– Все,  Бонни, – сказала она. – Замолчи. Быстро. Криком не поможешь.
Вряд ли у Бонни хватило бы сил перестать. Но темные глаза Мередит смотрели тем особым взглядом, который означал, что она настроена серьезно. Такой же взгляд был у нее перед тем, как она нокаутировала Кэролайн в комнате Стефана.
Бонни сделала сверхъестественное усилие и обнаружила, что способна подавить следующий визг. Она молча посмотрела на Мередит, чувствуя, что ее колотит крупная дрожь.
– Отлично. Молодец, Бонни, – Мередит сглотнула. – Вырываться тоже бесполезно. Я сейчас попробую... отодрать ее пальцы. Если со мной что‑нибудь случится, если... если она затащит меня под кровать, убегай,  Бонни. А если убежать не получится, вызывай Елену и Мэтта. Зови, пока они не ответят.
В этот момент Бонни совершила нечто поистине героическое. Она не стала представлять себе, как Мередит затаскивают под кровать. Она не позволила своему сознанию нарисовать, как Мередит, брыкаясь, исчезает из вида, и что после этого чувствует она, Бонни, оказавшись в полном одиночестве. Неся миссис Форбс к спальне, девушки оставили сумки с мобильниками в коридоре, и Мередит, говоря «вызывай», не имела в виду «позвони по телефону». Она имела в виду Зов.
Бонни испытала резкий и сильный прилив злости. Ну зачем девушки носят сумочки? Даже Мередит, такая разумная и ответственная. Разумеется, сумочки Мередит были, как правило, ручной дизайнерской работы, они были частью ее стиля, и в них лежало множество полезных вещей – блокнотов, фонариков и так далее, но... У парня мобильник был бы сейчас в кармане.
«С этого момента ношу только сумочки на поясе», – подумала Бонни, чувствуя, что от имени всех девушек мира поднимает мятежное знамя, и на миг паника стала не такой острой.
Потом она увидела, как наклонилась Мередит – тускло освещенная сгорбившаяся фигура, – и в ту же секунду почувствовала, что хватка на ее лодыжке стала крепче. Сама того не желая, она посмотрела вниз, и на фоне молочно‑белого коврика увидела загорелые пальни Кэролайн с длинными бронзовыми ногтями.
Ее снова охватил сильный порыв паники. Она издала приглушенный звук – это был подавленный визг, и, в собственному изумлению, непроизвольно ухнув в транс, начала Звать.
Ее удивило не то, что она кого‑то Зовет. Ее удивило, что именно  она говорит.
Дамон! Дамон! Мы в доме Кэролайн и не можем оттуда выбраться. А сама Кэролайн сошла с ума. На помощь!
Зов вырывался из нее, словно кто‑то пробурил скважину, и на поверхности забил фонтан.
Дамон, она схватила меня за ногу и не отпускает! Если она затащит Мередит под кровать, я даже не знаю, что мне делать. Помоги мне!
Она слышала – слышала словно издалека, потому что транс был глубоким, – как Мередит говорит:
– Та‑а‑ак. На ощупь похоже на пальцы, но на самом деле это не пальцы. Похоже, это те щупальца, про которые рассказывал Мэтт. Сейчас попробую отор...вать од...но...
И вдруг под кроватью что‑то громко зашуршало, Не в каком‑то одном месте, а везде – что‑то забилось, задвигалось, так что матрас, на котором лежала несчастная миссис Форбс, запрыгал.
Судя по всему, внизу был не один десяток этих насекомых.
Дамон, это они! Они тут кишмя кишат. Господи, я вот‑вот упаду в обморок. А если я упаду в обморок... и Кэролайн затащит меня под... Пожалуйста, пожалуйста, спаси нас!
– О, черт! – говорила Мередит. – Не понимаю, как Мэтт умудрился это сделать. Оно такое крепкое... и, кажется, тут даже не одно щупальце, а несколько.
Вот и все,  тихо закончила Бонни, чувствуя, что начинает падать на колени. Мы умрем. 
– Это верно. Есть у человеческих существ такая проблема. Хотя сию секунду  вы не умрете, – произнес голос у нее за спиной, после чего ее обхватила сильная рука и легко, как пушинку, подняла. – Кэролайн, веселье закончилось. Я не шучу. Отпусти ее. 
– Дамон! – всхлипнула Бонни. – Дамон! Ты пришел!
– Как же меня раздражает это нытье! Какая разница...
Но Бонни не слушала. И не думала тоже. Она все еще была наполовину в трансе, а значит (так решила Бонни потом) не несла ответственности за свои действия. Она не была вменяема. Это не она, а другая девушка  впала в экстаз, когда хватка на лодыжке ослабла, и это другая девушка развернулась в объятиях Дамона, обвила руки вокруг его шеи и поцеловала прямо в губы.
Та же самая другая девушка почувствовала, что Дамон, так и не разжавший объятий, вздрогнул от удивления. Эта же девушка заметила, что он даже не пытается отстраниться и прервать поцелуй. А оторвавшись наконец от его губ, эта девушка увидела, что его лицо, бледное в тусклом свете, словно бы зарделось.
В этот момент с другой стороны от продолжавшей подпрыгивать кровати выпрямилась Мередит – медленно, с выражением муки. Она не видела, как они поцеловались, и смотрела на Дамона так, словно не верила своим глазам.
Она была в невыгодном положении, и Бонни знала, что она это понимает. Ситуация была из тех, когда все остальные слишком взволнованы, и не в состоянии ничего сказать – даже пробормотать.
Но Мередит глубоко вздохнула и спокойно сказала:
– Здравствуй, Дамон. Спасибо. Если тебя не затруднит, не мог бы ты отцепить малаха и от меня тоже.
Теперь Дамой снова стал самим собой. Он улыбнулся ослепительной улыбкой кому‑то, кого никто, кроме него, не видел, и скомандовал:
– Все остальные под кроватью – фу. 
Он щелкнул пальцами, и кровать тут же перестала прыгать.
Мередит отступила и на секунду с облегчением закрыла глаза.
– Еще раз спасибо, – сказала она с достоинством принцессы, но с чувством. – И еще одна просьба – ты не мог бы что‑нибудь сделать с Кэро...
– В настоящий момент, – перебил Дамон резче, чем обычно, – мне надо бежать. – Он взглянул на свой «ролекс». Сейчас уже больше, чем 4.44, а у меня встреча, на которую я уже опаздываю. Иди сюда и придержи этот сверток. Она еще не в состоянии стоять сама.
Мередит торопливо поменялась с ним местами. В этот момент Бонни обнаружила, что ее ноги больше не подкашиваются.
– Нет, подожди минутку, – быстро сказала Мередит. – Елене срочно  надо с тобой поговорить... очень срочно... 
Но Дамон уже исчез, словно растворился в воздухе, не дождавшись даже, пока Бонни его поблагодарит. Вид у Мередит был озадаченным – она явно ожидала, что упоминание Елены остановит Дамона, но мысли Бонни двигались в другом направлении.
– Мередит, – шепотом сказала она, потрясенно приложив два пальца к губам. – Я его поцеловала!
– Что? Что? 
– Ты тогда еще не выпрямилась. Я... я сама не понимаю, как это случилось, но я его поцеловала.
Она думала, что Мередит отреагирует резко и бурно. Но Мередит взглянула на нее задумчиво и пробормотала:
– Хм. А может быть, это и не так плохо. Вот чего я не могу понять – так это того, почему он вообще здесь оказался.
– Ой. Это тоже из‑за меня. Я его Вызвала. Как так получилось, я тоже не понимаю...
– Ладно. Мне кажется, мы выбрали неподходящее место для того, чтобы об этом думать. – Мередит повернулась к кровати: – Кэролайн, ты не хочешь от туда вылезти? Может, ты встанешь, и мы поговорим по человечески?
Из‑под кровати послышалось зловещее змеиное шипение, стуки щупалец и еще какой‑то звук, которого Бонни никогда раньше не слышала, но который моментально ее напутал. Это было что‑то вроде лязга огромных зубов.
– По‑моему, это исчерпывающий ответ, – сказала Бонни и схватила Мередит за руку, намереваясь вытащить ее из комнаты.
Впрочем, Мередит не нуждалась в том, чтобы ее уводили. Но тут они впервые за все это время услышали голос Кэролайн – издевательский, по‑детски тоненький:
Чем же Бонни занималась? 
С Дамоном целовалась! 
Поцелуйчики и ласки, 
И маленький вампир в коляске. 

Мередит, которая была уже в коридоре, остановилась.
– Кэролайн, ты отлично понимаешь, что это не вариант. Выходи, и...
Кровать снова ожила и бешено запрыгала. Бонни развернулась и пустилась наутек, чувствуя, что Мередит мчится у нее за спиной. Вдогонку им неслись произносимые нараспев слова:
– Вы мне не подружки! Вы подружки шлюхи. Ну я нам устрою! Ну я вам устрою!
Бонни и Мередит схватили свои сумочки и выскочили из дома.
– Который час? – спросила Бонни, когда они уже сидели в машине Мередит.
– Почти пять.
– Мне казалось, что прошло гораздо больше времени.
– Неудивительно. Но все равно – через несколько часов стемнеет. Кстати, у меня тут сообщение от Елены.
– Про Тами?
– Сейчас расскажу. Но сперва... – Бонни крайне редко видела Мередит в замешательстве, но сейчас был именно такой случай. – Давай, рассказывай. Как тебе? – выпалила она наконец.
– Что?
– Целоваться с Дамоном, тупица.

20

– У‑х‑х‑х! – Бонни уперлась спиной в кресло.– Бдыщь! Бах! Бумц! Гром и молнии.
– Что за самодовольная ухмылка?
– Никакой самодовольной ухмылки, – с достоинством отвечала Бонни. – Я улыбнулась, погрузившись в романтические воспоминания. Кроме того...
– Кроме того, если бы ты его не Вызвала, мы бы никогда не выбрались из этой комнаты ужасов. Спасибо тебе, Бонни. Ты спасла нам жизнь. – Внезапно Мередит заговорила предельно серьезно и искренне.
– Может быть, Елена была права, когда сказала, что у него нет ненависти ко всем людям вообще, – сказала Бонни медленно. – Но знаешь, я только сейчас кое‑что поняла. Я вообще не увидела его ауру. Только что‑то черное. Гладкое, крепкое и черное, как будто скорлупа.
– Может, это средство самозащиты? Он специально прикрывается этой скорлупой, чтобы никто не заглянул внутрь?
– Может, и так, – сказала Бонни, но в ее голосе была тревога. – Так что тебе написала Елена?
– Что Тами Брюс явно не в себе, и что сейчас они с Мэттом едут прочесывать Старый лес.
– Может, они с ним и встречаются? В смысле, с Дамоном. Он говорил, что у него встреча в 4.44. Плохо, что ей не позвонить.
– Плохо, – мрачно ответила Мередит. Все жители Феллс‑Черч знали, что ни в Старом лесу, ни вокруг кладбища сигнала мобильной связи нет. – Давай все таки попробуем.
Бонни набрала номер Елены, но, как и следовало ожидать, услышала, что абонент недоступен. Она покачала головой.
– Без толку. Наверное, они уже в лесу.
– Ясно. Она хочет, чтобы мы заехали к Изабель Сэйту и посмотрели, все ли с ней в порядке. Это девушка Джима Брюса. – Мередит повернула за угол. – Чуть не забыла. А ауру Кэролайн ты видела? Как по‑твоему, может, в ней тоже сидит малах?
– Скорее всего, да. Я видела ее ауру. Брррр, надеюсь, что никогда больше такого не увижу. У нее всегда была аура яркая, бронзово‑зеленая, а сейчас она стала грязно‑коричневой, и по ней везде черные изломанные полосы, как молнии. Сидит в ней малах или нет, я не знаю, но то, что она не против пообниматься с ним, это факт. – Бонни содрогнулась.
– Ясно, – мягко сказала Мередит. – Мне кажется, я могу кое‑что угадать. В общем, если тебя тошнит, ты скажи, я остановлюсь.
Бонни сглотнула.
– Нет, я в порядке. Но мы что, правда‑правда едем к Изабель Сэйту?
– Правда‑правда. Вообще говоря, мы уже почти приехали. Сейчас мы приводим в порядок прически, вдыхаем‑выдыхаем – и вперед. Что ты про нее знаешь?
– Ну... она умная. На одни и те же занятия мы с ней никогда не ходили. Зато мы одновременно перестали заниматься спортом – у нее было что‑то с сердцем, а у меня началась эта астма, черт бы ее побрал...
– Которая запрещает любую физическую нагрузку, кроме танцев. Танцуешь ты всю ночь напролет, – едко сказала Мередит. – Слушай, я вообще про нее ничего не знаю. Расскажи хоть что‑нибудь.
– Так. Она милая. Немножко похожа на тебя, только азиатского типа. Пониже тебя – скорее ростом с Елену, только худенькая. Внешне довольно симпатичная. Немножко робкая – такая, знаешь, тихая девочка. Немного замкнутая. Ну и... милая.
– Значит, робкая, тихая и милая. Пока мне все нравится.
– Мне тоже, – Бонни сжала вспотевшие руки между коленями. «А еще больше мне понравилось бы, если бы оказалось, что Изабель нет дома», – подумала она.
Однако у дома Сэйту было припарковано несколько машин. Бонни и Мередит постучались в дверь с явной неохотой – они помнили, что случилось после того, как они постучали в предыдущую дверь.
Им открыл Джим Брюс – долговязый парень, еще не успевший располнеть и немножко сутулившийся. Бонни с удивлением заметила, как изменилось его лицо, когда он увидел Мередит.
Когда дверь только открылась, он выглядел ужасно – его лицо, несмотря на загар, было бледным, а вся фигура словно съежилась. Но когда он увидел Мередит, к его щекам прилила кровь, а его лицо... Оно стало похожим на разгладившийся лист бумаги. Он выпрямился.
Мередит не произнесла ни слова. Она молча шагнула к нему и обняла. А он вцепился в нее, словно боялся что она сейчас убежит, и зарылся лицом в ее темные волосы.
– Мередит.
– Дыши глубоко, Джим. Дыши глубоко. Ты не понимаешь. Родители уехали к моему прадедушке – он тяжело болен и, по‑моему, умирает. А Тами... Тами...
– Расскажи по порядку. И дыши глубже.
– Она стала метать ножи, Мередит. Разделочные ножи. Попала мне в ногу, – Джим поддернул штанину. Чуть выше колена ткань была прорезана.
– Прививку от столбняка сделал? – Мередит всегда думала о сути дела.
– Нет, но рана небольшая. Она скорее колотая.
– Такие раны опаснее всего. Немедленно звони доктору Альперт.
Старая доктор Альперт была достопримечательностью города Феллс‑Черч: она ходила по домам к больным даже в местности, где таскать с собой черную сумку и стетоскоп считалось чем‑то неслыханным.
– Не могу. Я не могу уйти и оставить одну... – Джим дернул головой в сторону дома, словно не мог заставить себя произнести вслух имя. Бонни потянула Мередит за рукав.
– У меня очень дурные предчувствия, – сообщила она шепотом.
Мередит снова повернулась к Джиму:
– Изабель? А где ее родители?
– Да, Иза‑тян. В смысле Изабель, да. Я называю ее Иза‑тян...
– Все в порядке, – сказал Мередит. – Говори как привык. Так в чем дело?
– У Иза‑тян есть только бабушка, а бабушка Сэйту даже вниз спускается очень редко. Я недавно приготовил ей обед, так вот она приняла меня... за отца Изабель. Она уже немножко... не в себе...
Мередит бросила взгляд на Бонни и спросила:
– А как дела у Изабель? Она тоже не в себе?
Джим закрыл глаза. Вид у него был совершенно несчастный.
– Я бы хотел, чтобы вы зашли в дом и... ну, просто поговорили с ней.
Дурные предчувствия Бонни стали еще хуже. Второго такого кошмара, как тогда, в доме у Кэролайн, она просто не переживет, и у нее совершенно точно не хватит сил Вызвать кого‑нибудь, даже если Дамон не будет никуда спешить.
Но Мередит тоже все это знала, и все‑таки Мередит посмотрела на нее так, что ослушаться было нельзя. Кроме того, этот взгляд обещал, что Мередит будет защищать Бонни, что бы ни случилось.
– Она уже кого‑то ранила? В смысле Изабель? – услышала Бонни свой собственный голос, когда они прошли кухню и направились к спальне в конце коридора.
– Да, – Джим прошептал так тихо, что она еле расслышала. А потом, когда Бонни внутренне застонала, он добавил: – Себя.
Комната Изабель выглядела именно так, как и должна выглядеть комната тихой и прилежной девушки. Точнее говоря, так выглядела половина комнаты. Вторую половину комнаты будто захлестнула волна прилива, перевернула все, что там находилось, а потом ушла, смешав все в кучу. В центре этой кучи, словно паук в середине паутины, восседала сама Изабель.
Но внутренности Бонни свело не от этого, а от того, что она делала. Рядом с ней были разложены инструменты, похожие на те, с помощью которых миссис Флауэрс прочищала раны. Вот только Изабель никого не лечила.
Она делала дырки в своем теле.
Она уже продырявила губу, нос, одну бровь и уши, причем во множестве мест. Из всех этих мест на незастеленную кровать капала кровь. Пока Бонни рассматривала ее, Изабель, нахмурившись, подняла глаза и посмотрела на вошедших. Впрочем, хмурилась она только одной бровью. Вторая, на продырявленной стороне липа, не двигалась вообще.
Ее аура была грязно‑оранжевой с черными пятнами.
Вдруг Бонни почувствовала, что ее сейчас вырвет. Бонни поняла это так отчетливо, что без труда преодолела смущение и пулей понеслась к корзинке для бумаг – она не знала, как заметила ее. Слава богу, внутри белый полиэтиленовый пакет, подумала Бонни, – после чего на несколько минут ей было чем заняться.
Ее сознание заполнила мысль: «Хорошо, что сегодня и еще не обедала», – но слух фиксировал доносившиеся звуки:
– Господи, ты спятила? Изабель, что ты с собой сделала? Ты хоть понимаешь, что может быть заражение... ты можешь повредить вены... можешь обездвижить мышцы?.. Мышцу, которая шевелит бровью, ты, кажется, уже повредила – и наверняка задела вену или артерию, иначе не было бы столько крови.
Бонни издала рвотный звук, склонившись над корзинкой, и сплюнула.
В этот момент она услышала сочный резкий звук.
Она выпрямилась, почти наверняка зная, что сейчас увидит. Мередит согнулась вдвое – судя по всему, от удара в живот.
С трудом осознавая происходящее, Бонни подлетели к Мередит.
– Господи, Мередит, она тебя ножом ударила?
Проникающая рана... в живот...
Мередит не могла перевести дыхание. Из глубин подсознания Бонни всплыли инструкции, которые Бонни слышала от своей сестры Мэри, работающей медсестрой.
Сжав обе руки в кулаки, Бонни стукнула Мередит но спине, и та с шумом вдохнула воздух.
– Спасибо, – слабым голосом сказала она, но Бонни уже оттаскивала ее, оттаскивала подальше от хохочущей Изабель, от набора самых длинных в мире игл, медицинского спирта и всего прочего, что стояло на подносе рядом с Изабель.
Бонни добежала до дверей и едва не столкнулась с Джимом, у которого в руках была мокрая ткань. «Это для меня, – подумала Бонни. – Или для Изабель». Больше всего Бонни хотелось задрать рубашку Мередит, чтобы абсолютно, на сто процентов убедиться, что там нет никакой дырки.
– Я успела отобрать... у нее... перед тем как она меня ударила, – с трудом переводя дыхание, проговорила Мередит, пока Бонни с беспокойством разглядывала кожу над низко сидящими джинсами. – Будет синяк, и все.
– Она и тебя ударила? – в отчаянии сказал Джим. Вернее, не сказал. Пролепетал.
«Ах ты бедолага, – подумала Бонни, наконец удостоверившись, что Изабель не продырявила Мередит. – Сначала Кэролайн, потом твоя сестра Тами, потом твоя девушка – а у тебя нет ни малейшей догадки насчет того, что творится?
А если бы мы тебе рассказали, ты решил бы, что мы спятили».
– Джимми, ты должен позвонить доктору Альперт, позвонить немедленно, а потом, я думаю, Изабель отвезут в больницу в Риджмонт. Она уже нанесла себе необратимые увечья – бог знает сколько. Во все эти раны наверняка попадет инфекция. Когда это с ней началось?
– Э‑э‑э... она начала вести себя странно после того, как к ней заходила Кэролайн.
– Кэролайн? – вскрикнула Бонни, – Она ползала на четвереньках?
Джим недоуменно посмотрел на нее.
– Что‑что?
– Не обращай внимания, Бонни шутит, – непринужденно сказала Мередит. – Джимми, если не хочешь, можешь ничего не рассказывать про Кэролайн. Мы... в общем, мы знаем, что она у тебя переночевала.
– Это уже все знают? – спросил Джим. Вид у него был несчастный.
– Нет. Только Мэтт. А нам он рассказал только потому, что хотел, чтобы мы заехали проведать твою младшую сестру.
Джим выглядел одновременно виноватым и потрясенным. Из него полились слова, словно до этого их затолкали в бутылку, а потом с бутылки сияли пробку.
– Я вообще не понимаю, что творится. Могу только пересказать события. Это произошло пару дней назад, поздно вечером, – говорил Джим. – Зашла Кэролайн, и... понимаете, она мне даже никогда особо не нравилась. Ну, то есть она симпатичная, и родителей не было дома, но мне и в голову не могло прийти, что я из тех парней, которые...
– Забей. Расскажи про Кэролайн и Изабель.
– Да, конечно. Значит, Кэролайн зашла, и, в общем, на ней была блузка, ну совершенно прозрачная. И она спросила, типа, хочешь со мной потанцевать, в смысле медленный танец, и она... в общем, она уложила меня в постель. Вот так. А утром она стала уходить – и примерно тогда же зашел Мэтт. Это было позавчера. А потом я заметил, что Тами... как будто свихнулась. Я пытался что‑нибудь сделать, но ничего не помогало. А потом мне позвонила Изабель... я никогда не слышал, чтобы она говорила таким истеричным голосом. Скорее всего, Кэролайн пришла к ней сразу после того, как ушла от меня. Иза‑тян сказала, что собирается себя убить. Я прибежал сюда. Надо было оставить Тами одну – по‑моему, от того, что я был дома, было только хуже.
Бонни посмотрела на Мередит и помяла, что обе они думают об одном и том же: примерно в это же время и Кэролайн, и Тами пытались соблазнить Мэтта.
– Думаю, что Кэролайн все ей рассказала, – Джим сглотнул. – Мы с Иза‑тян никогда... понимаете, мы решили, что надо подождать. Но Иза‑тян говорила мне только одно – что я горько пожалею. «Ты горько пожалеешь. Вот подожди, и сам увидишь», – она повторяла это и повторяла. Господи, я действительно горько пожалел.
– Ясно. Теперь перестань жалеть и звони доктору. Сию секунду, Джимми, – Мередит шлепнула его по заднице. – А потом свяжись с родителями. Перестань смотреть на меня как щенок на хозяина. Тебе уже исполнилось восемнадцать, и я даже не представляю себе, что с тобой могут сделать за то, что ты на все это время оставил Тами одну.
– Но...
– Никаких «но». Делай что я сказала, Джимми.
А потом она кое‑что сделала. Бонни все время боялась, что Мередит это сделает, но знала, что она поступит именно так. Она снова подошла к Изабель. Та сидела опустив голову – одной рукой она сжимала пупок, а в другой держала длинную блестящую иголку.
Не успела Мередит открыть рот, как Изабель сказала:
– Значит, и ты тоже? Я слышала, как ты называла его «Джимми». Все вы хотите отобрать его у меня. Все вы, дряни, хотите, чтобы мне было больно. Урусенаи! Сеттаи Урусенаи!
– Изабель! Не надо! Неужели ты не понимаешь, что ты сама делаешь себе больно?
– Я делаю это только для того, чтобы избавиться от боли. А на самом деле боль причиняешь мне ты. Ты втыкаешь в меня иглы изнутри.
Бонни едва не подпрыгнула, но не только потому, что в эту же секунду Изабель яростно ударила иглой. Она почувствовала, что у нее горят щеки. Сердце забилось еще быстрее, чем раньше.
Стараясь не сводить глаз с Мередит, она достала мобильный телефон из заднего кармана брюк, Куда положила его после визита к Кэролайн.
По‑прежнему время от времени поглядывая на Мередит, она подключилась к Интернету и торопливо набрала в поисковой строке два слова. Бегло просмотрев пару верхних ссылок, она поняла, что не сможет переварить всю эту информацию даже за неделю – не то что за несколько минут. Но по крайней мере теперь она знала, с чего начинать.
А Мередит тем временем отошла от Изабель.
– По‑моему, мы только возбуждаем в ней вражду, – прошептала она, поднеся губы вплотную к уху Бонни. – Ты хорошо рассмотрела ее ауру?
Бонни кивнула.
– Тогда нам, пожалуй, пора уходить отсюда.
Бонни снова кивнула.
– Ты пыталась дозвониться до Мэтта и Елены? – Мередит смотрела на ее мобильник.
Бонни отрицательно покачала головой и повернула мобильник так, чтобы Мередит смогла увидеть слова, которые она ввела в поисковик. Мередит уставилась на них, после чего подняла свои темные глаза на Бонни с видом мрачного узнавания.
Салемскив ведьмы.

21

– Звучит жутко, но очень похоже на правду, – сказала Мередит. Они были в гостиной в доме Изабель и ждали доктора Альперт. Мередит сидела за красивым столом из какого‑то черного дерева с золотым узором и работала за компьютером. – Девочки из Салема – естественно, «ведьмы» – обвиняли людей в том, что те делают им больно. Они говорили, что кто‑то щиплет их и «колет иголками».
– Точь‑в‑точь как Изабель, – кивнула Бонни.
–  Еще у них были судороги, и их тела «принимали не мыслимые позы».
– Тогда, в комнате Стефана, у Кэролайн явно были судороги, – сказала Бонни. – А потом она ползала, как ящерица. Если это не называется «принимать немыслимые позы», то я уж и не знаю... Дайка я сейчас попробую.
– Она опустилась на пол и попыталась растопырить когти и колени, как это делала Кэролайн. Ничего не вышло.
– Видишь?
– О господи! – Джим, стоящий в дверях, едва не выронил из рук поднос с едой. В воздухе разнесся резкий запах супа мисо, и Бонни не поняла, то ли от этого запаха почувствовала голод, то ли ей так плохо, что она уже никогда не проголодается.
– Все в порядке, – сказала она, торопливо поднимаясь с пола. – Я просто... хотела кое‑что проверить.
Мередит тоже поднялась.
– Это для Изабель?
– Нет, для Обаа‑сан... В смысле, для бабушки Иза‑тян. Бабушки Сэйту...
–Я уже говорила, называй их так, как тебе удобнее, Обаа‑сан, как и Иза‑тян, звучит вполне нормально, голос Мередит звучал мягко и уверенно одновременно
Джиму явно чуть‑чуть полегчало.
– Я пробовал покормить Иза‑тян, но она бросает подносы в стенку. Она говорит, что не может есть. Что‑то ее душит.
Мередит бросила на Бонни многозначительный взгляд и снова повернулась к Джиму:
– Может, я его отнесу? Ты сегодня и так набегался. Куда нести?
– На второй этаж, вторая дверь налево. Если... если она скажет что‑нибудь странное, ты не обращай внимания.
– Не буду. А ты побудь здесь с Бонни.
– Ну уж нет, – быстро сказала Бонни. – Я пойду с тобой. – Она сама не понимала, о чьей безопасности беспокоится – своей или Мередит, но в любом случае не собиралась отходить от нее ни на шаг.
Поднявшись наверх, Мередит локтем аккуратно включила свет в коридоре. За второй дверью налево оказалась комната со старой леди, похожей на куклу. Она лежала на середине матраса‑футона в самом центре комнаты. Когда они вошли, она села и улыбнулась. От улыбки ее морщинистое лицо стало похожим на лицо счастливого ребенка.
– Мегуми‑тян, Бенико‑тян, вы пришли меня навестить воскликнула она и поклонилась, не вставая.
– Да,– осторожно сказала Мередит. Она поставила поднос рядом со старушкой. – Мы пришли навестить тебя... миссис Сэйту.
– Не шути так. Почему ты не называешь меня Инари‑тян? Ты за что‑то сердишься на меня?
– Ох уж эти «тяны». Я думала, что «Тян» – это китайское имя. Но Изабель же японка? – прошептала Бонни за спиной Мередит.
Но женщина, похожая на куклу, несмотря на свою старость, глухой все‑таки не была. Она прыснула и по детски прикрыла рот обеими руками.
– Ой, не смешите меня перед едой. Итадатшасу! –Она взяла в руки миску с супом и начала отхлебывать.
– Я думаю, что «тян» – это слог, который прибавляют к имени того, с кем ты дружишь, – как Джимми начинает Изабель «Иза‑тян», – громко сказала Мередит. – А «Йита‑да‑кимасу» – слово, которое произносят, когда начинают есть. А больше я не знаю ничего.
Краешком сознания Бонни уловила, что имена «подружек» бабушки Сайту по случайному совпадению начинаются с «М» и «Б». Но вообще она была занята расчетами – пыталась понять, как расположена эта комната по отношению к комнатам первого этажа – особенно к комнате Изабель.
Прямо над ней.
Маленькая старушка перестала есть и принялась пытливо рассматривать их.
– Нет‑нет, вы не Бенико‑тян и Мегуми‑тян. Я поняла. Но они иногда приходят ко мне в гости. Иногда заходит мой дорогой Набухиро. Другие тоже заходят, но они делают нехорошие вещи, но меня воспитывали при храме – и я знаю, как от них избавиться. – По невинному старческому лицу скользнула тень удовлетворенного понимания. – Коре ни ва кицунэ га карандэ исоу да не, – добавила она.
– Простите, миссис Сэйту, что вы сказали? – спросила Мередит.
– Я сказала, что тут явно не обошлось без кицунэ.
– Ки‑тсу‑не? – переспросила Мередит.
– Без лисы, глупая девочка, – бодро ответила старушка. – Разве ты не знаешь, что они могут превращаться в кого угодно. Даже в людей. Лиса может превратиться в тебя, и тогда родная мать не отличит ее от тебя – настоящей.
– То есть... лиса‑оборотень? – сказала Мередит, но бабушка Сэйту уже стала качаться взад‑вперед, глядя на стену за спиной у Бонни. – В детстве мы играли в игру, – говорила она.– Все становятся в крут, а один человек встает в центре с завязанными глазами. Потом мы пели песню: «Уширо но шоунен даре? Кто у тебя за спиной?» Я и своих детей научила играть в эту игру и даже сочинила маленькую песенку по‑английски.
И она запела голосом, который мог принадлежать или очень старой, или очень молодой женщине, и все время, что пела, не сводила глаз с Бонни:

Лиса и черепаха бежали, кто быстрее. 
Кого из них увидишь ты скорее? 
Кто‑то станет обед варить 
Для того, кто сможет победить. 
Кто будет первым, кто – отстанет? 
Кто за твоей спиною встанет? 
Кто суп из черепахи стал варить? 
И кто готов тебя схватить? 

Бонни почувствовала у себя на шее горячее дыхание. Тихо ахнув, она обернулась всем телом – и заорала. Зао рала.
Там была Изабель. Кровь с нее капала на циновки, устилавшие пол. Каким‑то чудом она ухитрилась проскользнуть мимо Джима и пробраться в полутемную комнату наверху так, что никто ее не увидел и не услышал; И вот она стояла здесь, похожая на какую‑то изуродованную королеву пирсинга – или воплощенный кошмар всякого, кто делал пирсинг себе. На ней были только очень короткие трусики – и больше ничего, если не считать пятен крови и множества каких‑то колец, штифтов и игл, вдетых в дырки, которыми она истыкала собственное тело. Она сделала себе пирсинг во всех местах, где в принципе можно делать пирсинг, и еще в нескольких, совершенно неожиданных. Каждое отверстие было неровным, каждое кровоточило.
Ее дыхание было теплым, зловонным и тошнотворным, как запах тухлых яиц.
Изабель высунула розовый язычок. Нет, он не был проколот. С ним произошло кое‑что похуже. Каким‑то острым инструментом Изабель разрезала эту длинную мышцу вдоль, так что он стал раздвоенным, как у змеи.
Розовый раздвоенный язык лизнул Бонни в лоб.
Бонни потеряла сознание.

Мэтт медленно вел машину по почти неразличимой полосе. Он заметил, что на дороге не было никаких знаков, которые бы на нее указывали. Машина миновала пологий подъем, после которого был крутой спуск, ведущий к небольшому расчищенному участку.
– Держись подальше от колдовских кругов, – сказала Елена нараспев, как будто что‑то цитировала. – И от старых дубов.
– Ты о чем?
– Останови машину.
Мэтт остановил машину, Елена вышла и встала в середине поляны.
– У тебя нет ощущения, что мы оказались в колдовском мире?
– Не знаю. Куда побежал этот рыжий зверь?
– Куда‑то сюда. Я его видела!
– Я тоже – и ты заметила, что он крупнее лисы?
– Да. И меньше волка.
Мэтт с облегчением вздохнул.
– Бонни мне не поверила бы. А заметила, как быстро он бежал?
– Ни одно существо в нашем мире не может двигаться с такой скоростью.
– То есть ты все‑таки считаешь, что нам примерещилось? – едва не заорал Мэтт.
– Нет, я говорю, что мы видели существо не из нашего мира. Вроде того жука, который на тебя напал. Или тех деревьев. Существо, не подчиняющееся законам нашего мира.
Они так и не смогли найти этого зверя, как ни старались. Между деревьями плотной стеной стояли заросли кустарника, но там не было ни просвета, ни убежища, ни следов того, что кто‑то там проскочил.
Солнце медленно клонилось к закату. На поляне было красиво, но она не представляла для них никакого интереса.
Мэтт собрался повернуться к Елене и сказать ей об этом, как вдруг увидел, что она быстро выпрямилась, словно ее что‑то встревожило.
– Что слу... – Он проследил за ее взглядом и осекся.
Обратный путь перегородил желтый «феррари».
По дороге сюда им не попадался желтый «феррари». На полосе вообще хватило бы места только для одной машины
И все‑таки тут стоял «феррари».
За спиной Мэтта хрустнула ветки. Он обернулся:
– Дамон!
– Вы ждали кого‑то другого? – Круглые рей‑бэпы полностью закрывали его глаза.
– Мы не ждали никого, – раздраженно ответил Мэтт. – Мы просто повернули сюда.
Елена вспомнила: последний раз Мэтт видел Дамона, когда того выгнали из комнаты Стефана, как побитую собаку. Тогда Мэтт хотел дать ему кулаком по физиономии. Она буквально ощущала, что сейчас он хочет того же самого.
Но сейчас Дамон явно был не таким, как тогда, когда уходил от Стефана. Елена чуть ли не кожей ощущала, как от него, подобно тепловым волнам, исходит ощущение угрозы.
– Я понял. Это – твой частный утолок земли, и возделывать его ты будешь сам, – перевел Дамон, и в его голосе послышались заговорщические нотки, что очень не понравилось Елене.
– Нет! – рявкнул Мэтт. Елена поняла, что ей придется позаботиться о том, чтобы он не наговорил лишнего. – Как у тебя вообще язык повернулся? Елена принадлежит Стефану.
– Я бы сказала – мы принадлежим друг другу, – уточнила Елена.
– Ну конечно, конечно,– сказал Дамон. – Одно тело, одно сердце, одна душа. – Елене показалось, что на мгновение там, за рей‑бэнами, промелькнуло какое то... убийственное выражение.
Впрочем, внезапно Дамон заговорил совсем другим голосом – ровным, мурлыкающим:
– Но тогда почему вы здесь вдвоем? – Он говорил, повернув голову к Мэтту и следя за каждым его движением, как хищник, выслеживающий жертву. Все его поведение было гораздо подозрительнее, чем обычно.
– Мы увидели какого‑то рыжего зверя, – сказал Мэтт быстрее, чем Елена успела его остановить. – Примерно такого же, как я видел перед аварией.
По рукам Елены вверх‑вниз бегали мурашки. Почему‑то ей показалось, что Мэтт зря это сказал. Они стояли в полумраке тихой поляны посреди хвойного леса, и ей вдруг стало очень страшно.
Она до предела напрягла свои недавно обретенные органы чувств, напрягла до того, что они, словно газовое платье, раздались вокруг нее, – и почувствовала, что и здесь творится что‑то неладное, только ей никак не удается понять, что именно. И одновременно она заметила, что по большому диаметру вокруг них умолкли птицы.
А больше всего ей стало не по себе после того, как она обернулась, обернулась именно в тот момент, когда перестали петь птицы, и увидела, что Дамон тоже обернулся, чтобы посмотреть на нее. Темные очки не давали ей понять, о чем он думает. Остальная часть его лица превратилась в непроницаемую маску.
«Стефан», – тоскливо подумала она, чувствуя себя совершенно беспомощной.
Как он мог покинуть ее – покинуть, когда кругом творится такое? Не предупредив, не рассказав, куда он собирается, не оставив никаких способов связаться с ним... Может быть, ему это и казалось правильным – ведь он так боялся превратить Елену в существо которое ненавидел в самом себе. Но оставлять ее с Дамоном, когда Дамон в таком настроении, а от ее прежних сил не осталось и следа...
«Сама виновата, – подумала она, запретив себе жалеть себя. – Кто вечно нудил: „Вы же братья, вы же братья"? Кто убеждал Стефана, что Дамону можно доверять? Сама заварила кашу, сама ее и расхлебывай».
– Дамон, – сказала она, – я искала тебя. Хотела кое‑что узнать... про Стефана. Ты знаешь, что он ушел от меня?
– Конечно. Я так понял, для твоего же блага. Поручил мне охранять тебя.
– Значит, ты видел его позавчера ночью?
– Конечно,
И – конечно – даже не попытался его остановить. Разумеется – ведь для тебя это такое везение, подумала Елена. Как же ей хотелось, чтобы к ней вернулись способности, которыми она обладала, когда была духом! Она не хотела этого сильнее, даже когда поняла, что Стефан действительно бросил ее, и она, став человеком, не может его найти.
– Ясно. Просто я не разрешала ему уходить от меня, – сказала она ровным голосом, – ни для моего собственного блага, ни почему‑либо еще. Я собираюсь вернуть его – но сначала мне надо знать, куда он ушел.
– Ты спрашиваешь меня?
– Да. Прошу тебя, Дамон. Я должна его найти. Он мне нужен. Я... – Ее голос стал прерываться, и она подумала, что надо быть построже к себе.
И именно в этот момент она услышала, что Мэтт едва слышно шепчет ей:
– Елена, перестань. По‑моему, мы только злим его еще больше. Посмотри на небо.
Елена и сама почувствовала то, о чем он говорит. Деревья вокруг, казалось, наклоняются к ним, они потемнели, стали угрожающими. Елена медленно подняла голову и посмотрела вверх. Над головой собирались серые облака, они громоздились друг на друга, перистые уступали место кучевым, они превращались в грозовые – и все это происходило прямо над той точкой, в которой они стояли.
А на земле стали образовываться маленькие вихри, которые поднимали вверх горстки сосновых игл и свежие зеленые летние листья, сорванные с молодых деревьев. Елена никогда раньше не видела ничего подобного. Поляна заполнилась сладким и одновременно чувственным ароматом – ароматом экзотических масел и долгих, темных зимних ночей.
Эти вихри поднимались выше, и сладкий аромат окружал ее, смолистый и душистый, все плотнее и плотнее, пока она не почувствовала, что он пропитывает всю ее одежду и впечатывается в самую ее плоть. Она смотрела на Дамона и думала о том, что ввязалась в дело, оказавшееся ей не по зубам.
Она не сможет защитить Мэтта.
Стефан написал в моем дневнике, чтобы я доверяла Дамону. Стефан знает его лучше, чем я, в отчаянии думала она. Но мы оба знаем, чего Дамон на самом деле хочет. Чего он хотел всегда. Меня. Мою кровь...
– Дамон, – начала она мягко – и осеклась. Глядя в сторону, он вытянул по направлению к ней руку ладонью вперед.
Подожди.
– Я должен кое‑что сделать, – сказал Дамон вполголоса. Он наклонился, двигаясь с непринужденной и экономной грацией пантеры, и поднял обломок какой‑то ветки, на вид – ветки виргинской сосны. Он покачал ею в воздухе, словно стараясь оценить ее вес и то, насколько удобно ею управлять. Она стала больше похожа на веер, чем на ветку.
Теперь Елена смотрела на Мэтта, стараясь вложить и этот взгляд все свои чувства, главным из которых было чувство вины – вины за то, что она втянула его это, вины за то, что она не выпускала его из круга самых близких друзей, чья жизнь оказалась так тесно связанной со сверхъестественным.
«Теперь я, кажется, начинаю понимать, что чувствовала Бонни весь последний год», – подумала Елена, которая видела, что происходит, и могла предсказать, что случится дальше, но не имела ни малейшей возможности на что‑либо повлиять.
Мэтт, вертя головой, украдкой пробирался к деревьям.
Не надо, Мэтт.Не надо. Не надо!
Он не понял, в чем дело. Впрочем, она тоже ничего не поняла – она лишь чувствовала, что деревья держатся поодаль только потому, что здесь стоит Дамон. Если бы они с Мэттом попробовали углубиться в лес, если бы они шагнули за пределы поляны или просто пробыли бы на ней подольше... Мэтт увидит у нее на лице страх, и на его лице отразилось мрачное понимание. Они в ловушке.
Разве что...
– Поздно, – отрезал Дамон. – Я уже сказал: мне надо кое‑что сделать.
Он явно нашел то, что искал. Он поднял палку вверх, немного покачал ею и резким движением опустил вниз и в сторону.
Скорчившись от боли, Мэтт упал на землю.
Он и представить себе не мог, что на свете бывает такая боль: она шла словно бы изнутри его собственного тела, но отовсюду – от каждого органа, каждой мышцы, каждого нерва, каждой кости, и всюду боль была разной. Мышцы болели и были охвачены спазмами, как будто были напряжены до предела, но что‑то заставляло их напрягаться еще сильнее. Внутренние органы пылали. В животе орудовали ножи. Кости болели так, как болела его рука, когда он ее сломал, – ему было девять лет, и машину, которую вел его отец, ударила в бок другая машина. А нервы... Если бы на нервах стоял переключатель с отметками «удовольствие» и «боль» – в его случае выключатель был повернут на «адскую мужу». Прикосновение одежды к коже было невыносимым. Циркуляция воздуха вызывала агонию. Мэтта хватило на пятнадцать секунд – потом он потерял сознание.
– Мэтт!
А Елена тем временем словно окаменела: все ее мышцы были блокированы и не могли пошевелиться, как ей казалось, целую вечность. Потом они внезапно снова стали ее слушаться, и она побежала к Мэтту, приподняла его голову, положила ее себе на колени, посмотрела ему в глаза.
Потом она подняла взгляд.
– Зачем, Дамон? Зачем? – Вдруг она поняла, что Мэтт без сознания, но все еще продолжает корчиться от боли. Кричать нельзя – надо говорить, но говорить веско: – Зачем ты это делаешь? Дамон! Прекрати.
Она оглядела фигуру молодого человека в черном – черные джинсы с черным поясом, черные ботинки, черная кожаная куртка, черные волосы – и эти чертовы рей‑бэны.
– Я уже сказал, – небрежно ответил Дамон. – Мне надо кое‑что сделать. Полюбоваться. Мучительной смертью.
– Смертью? – Елена посмотрела на него, не веря своим ушам. Она стала собирать всю свою Силу – это так легко и получалось само собой еще несколько дней назад, когда она не умела говорить, и на нее ее действовал закон всемирного тяготения, – и стало так трудно и непривычно сейчас.
– Если ты, – сказала она, чеканя каждое слово, – не отпустишь его немедленно, я ударю тебя всем, что у меня есть.
Оп засмеялся. Никогда раньше Елена не видела, чтобы Дамон смеялся по‑настоящему – по крайней мере так.
– Думаешь, я замечу то, что у тебя есть?
– У меня есть не так уж и мало. – Елена мрачно оценила ситуацию. Силы у нее было не больше, чем у одного человеческого существа, – это была та Сила, которые вампиры забирают у людей вместе с кровью, – но, побыв духом, она научилась ее использовать. Теперь она знала, как правильно ею бить. – Думаю, ты это почувствуешь. А теперь – я сказала, ОТПУСТИ ЕГО!
– Почему люди всегда считают, что, когда не работает логика, надо громко орать? – промурлыкал Дамон.
Тогда Елена нанесла удар.
Точнее сказать, приготовилась нанести. Она глубоко вдохнула, успокоила свое внутренне «я», представила себе, что держит в руках шар белого огня, и тут...
Мэтт стоял на ногах. Ощущение было такое, словно его подняли силком и заставляли стоять, как куклу, и на глазах у него невольно выступили слезы, но это все равно было гораздо лучше, чем когда он лежал, корчась от боли.
– Ты у меня в долгу, – бросил Дамон Елене. Я стребую с тебя долг. Потом.
Потом он сказал, обращаясь к Мэтту тоном заботливого дядюшки, на секунду сверкнув одной из своих мгновенных улыбок, относительно которых никогда нельзя было точно сказать, видел ты их или нет:
– Похоже, мне повезло, что ты крепкий орешек, да?
– Дамон, – Елене уже доводилось видеть его увлеченным игрой в кошки‑мышки с теми, кто был заведомо слабее его, и эта его ипостась нравилось ей меньше всего. – Чего ты на самом деле хочешь?
Его ответ ее удивил:
– На меня были возложены обязанности твоего опекуна. Я обязан тебя опекать. И я как минимум считаю неправильным, чтобы ты находилась без моего присмотра, пока моего младшего брата нет рядом.
– Я могу сама позаботиться о себе, – строго сказала Елена и махнула рукой – это был знак того, что они могут перейти к существу дела.
– Ты очень миловидная девушка. И можешь оказаться потенциальным объектом угрозы со стороны опасных и... – улыбка‑вспышка, – сомнительных элементов. Я настаиваю на том, чтобы у тебя был телохранитель.
– Дамон, в данный момент меня надо охранять только от тебя, и ты сам это знаешь. Что ты на самом деле имеешь в виду?
Поляна... пульсировала. Так, словно она была живым существом и дышала. Елена чувствовала, как у нее под ногами – под подошвами старых, потертых походных ботинок Мередит – земля слабо шевелилась, как огромное спящее животное, – а деревья были как большое бьющееся сердце.
Сердце чего? Леса? Мертвых деревьев здесь было больше, чем живых. Кроме того, Елена достаточно хорошо знала Дамона, чтобы поручиться: он не любит ни лес ни деревья.
Именно в такие моменты Елена начинала жалеть, что у нее больше нет крыльев. Крыльев и знаний – о движениях рук, о Словах Белой Магии, о горящем изнутри белом огне, позволяющем ей не догадываться о правде, а просто знать ее либо же просто отсылать источник раздражения обратно к Стоунхенджу.
Похоже, у нее осталась только способность быть большим, чем когда‑либо раньше, искушением для вампиров, и смекалка.
Пока что смекалка помогала. Если она не подаст виду, как сильно напугана, – может быть, он перестанет их пытать.
– Спасибо за заботу, Дамон. А теперь не мог бы ты на минутку оставить меня с Мэттом? Хочу проверить, дышит ли он.
Ей показалось, что за рей‑бэнами на миг мелькнуло что‑то красное.
– Я так и знал, что ты это скажешь, – сказал Дамон. – Естественно, у тебя есть право на то, чтобы тебя утешили, особенно после такого подлого предательства. Искусственное дыхание рот в рот – вполне себе вариант.
Елене захотелось выругаться.
– Дамон, – сказала она, тщательно подбирая слова, – Стефан назначил тебя моим телохранителем, а это не называется «подло предать». Либо одно, либо другое...
– Пообещай мне, что сделаешь одну вещь, – произнес Дамон таким голосом, который заставляет ждать продолжения вроде: «Пообещай, что будешь беречь себя» или «Не делай того, чего не стал бы делать я».
Но потом наступила тишина. Пыльные вихри перестали крутиться. От запаха разогретых на солнце сосновых иголок и сосновой смолы в полумраке ее дурманило, и кружилась голова. От земли тоже исходило тепло, а сосновые иголки легли так, будто на поляне спало животное, у которого вместо шерсти были эти иглы. Елена видела, как в солнечном свете поворачиваются, блестя молочно‑белым, пылинки. Она отдавала себе отчет в том, что находится не в лучшей форме. Стараясь, чтобы ее голос не дрожал, она спросила:
– Чего ты хочешь?
– Поцелуя.

22

Бонни было не по себе, и она не понимала, что происходит. Вокруг было темно.
– Так, – говорил голос, резкий и успокаивающий одновременно, – Похоже, тут два ушиба, одна колотая рана – надо будет сделать прививку против столбняка, и, гм, – к сожалению, мне пришлось дать твоей девушке снотворного, Джим. И еще – мне понадобится помощь, но тебе шевелиться нельзя вообще. Ляг и не открывай глаза.
Бонни открыла глаза. У нее было смутное воспоминание о том, что, кажется, она упала на свою кровать. Но при этом она была не дома – это по‑прежнему был дом Сэйту, и она лежала на диване.
Как всегда, оказавшись в замешательстве или страхе, она стала искать глазами Мередит. Та как раз вернулась с кухни, держа в руках пакетик льда. Она приложила его к и без того мокрому лбу Бонни.
– Я просто упала в обморок, – объяснила Бонни то, о чем только что догадалась сама. – Ничего страшного.
– Я знаю, что ты упала в обморок. Ты довольно сильно треснулась головой об пол, – ответила Мередит, и на этот раз на ее лице все читалось ясно: там были беспокойство, любовь и облегчение. Бонни, заметила, что в глазах у нее стоят слезы. – Уф, Бонни. Я не успела тебя подхватить. На дороге стояла Изабель, а эти татами не очень‑то мягкие – в общем, ты была в отключке целых полчаса. Как же я перепугалась!
– Извини, – Бонни высунула слабую руку из‑под одеяла, в которое, судя по всему, была завернута, и сжала руку Мередит. Это означало: команда боевых динозаврих снова в строю. Еще это означало: спасибо.
Джим распростерся на соседнем диване. Он прикладывал пакетик льда к затылку. Лицо у него было зеленовато‑белым. Он попытался сесть, но доктор Альперт – это ей принадлежал грубый и одновременно добрый голос – опять толкнула его на диван.
– С тебя пока хватит, – сказала она. – Хотя без помощи мне не обойтись. Мередит, ты поможешь мне с Изабель? Я так понимаю, что придется нелегко.
– Она ударила меня по голове лампой. Не поворачивайтесь к ней спиной, – предупредил Джим.
– Мы будем осторожны, – сказала доктор Альперт.
– А вы оба лежите здесь, – сурово добавила Мередит.
Бонни посмотрела в глаза Мередит. Да, ей очень хотелось встать и помочь им с Изабель. Но в глазах у Мередит было особое выражение, которое означало: лучше не спорить.
Едва они вышли, Бонни попыталась подняться. Но перед глазами у нее тут же запульсировало серое ничто, и это означало, что сейчас она опять потеряет сознание.
Бонни стиснула зубы и снова легла.
Довольно долго из комнаты Изабель слышался грохот и крики. Бонни услышала, как возвышается голос доктора Альперт, потом – голос Изабель, а потом – третий, но не голос Мередит, которая никогда не кричала, если без этого можно было обойтись, – он был похож на голос Изабель, только замедленный и искаженный.
Потом наступила тишина, и в комнате появились доктор Альперт и Мередит, которые несли под мышки обмякшую Изабель. Из носа Мередит текла кровь, а короткосложенные седеющие волосы доктора Альперт торчком стояли на затылке, но им удалось обмотать футболкой израненное тело Изабель. Доктор Альперт свободной рукой держала свою черную сумку.
– Легкораненые остаются на своих местах. Сейчас мы вернемся, и вам будет оказана помощь, – сказала доктор Альперт в своей жесткой манере.
Они с Мередит совершили еще один поход, чтобы взять с собой бабушку Изабель.
– Мне не нравится цвет ее лица, – коротко сказала доктор Альперт, – и стук ее сердечка. Впрочем, нам всем не повредит осмотр.
Через минуту они вернулись, чтобы отвести Джима и Бонни в фургон доктора Альперт. Небо было затянуто тучами, а красный шар солнца был уже неподалеку от горизонта.
– Хочешь, чтобы я дала тебе болеутоляющего? – спросила доктор, заметившая, что Бонни разглядывает черную сумку. Изабель была в самой дальней части фургона; сиденья там были опущены.
Мередит и Джим сели за два ряда перед ней; между ними сидела бабушка Сэйту, а Бонни, по требованию Мередит, устроилась впереди, рядом с доктором.
– Э‑э‑э, нет. Я в порядке, – ответила Бонни. На самом деле она задумалась о том, сумеют ли в больнице помочь Изабель с ее заражением лучше, чем помогли бы травяные компрессы миссис Флауэрс.
И хотя голова болела и раскалывалась, а на лбу уже набухала шишка размером с вареное яйцо, Бонни нехотела принимать лекарств, от которых она стала бы хуже соображать. Что‑то не давало ей покоя – не то сон, не то что‑то другое, что она видела, когда, по словам Мередит, была в отключке.
Что там было?
– Как скажешь. Пристегнулись? Поехали, – Фургон тронулся и отъехал от дома Сэйту. – Джим, ты сказал, что наверху спит трехлетняя сестра Изабель. Я позвонила своей внучке Джейниле и сказала, чтобы она приехала сюда. Пускай в доме подежурит хоть кто‑нибудь.
Бонни развернулась и посмотрела на Мередит. Потом обе заговорили одновременно:
– Нет! Ей нельзя туда заходить. Особенно в комнату Изабель! Пожалуйста, послушайте, надо как можно быстрее... – тараторила Бонни.
– Я тоже не уверена, что это правильное решение, доктор Альперт, – говорила Мередит, не менее настойчиво, но намного более связно. – По крайней мере пусть держится подальше от этой комнаты и возьмет кого‑нибудь с собой. Желательно парня.
– Парня? – Доктор Альперт явно удивилась, но паника Бонни в сочетании с искренностью Мередит, казалось, убедили ее. – Ладно. Когда я уезжала, мой внук Тайрон, смотрел телевизор. Попробую вызвонить и его.
– Ого! – невольно вырвалось у Бонни. – Тайрон, который играл в прошлом году нападающим тэклом? Я слышала, что ему дали прозвище Тайминатор.
– Скажу так: мне кажется, он в случае чего сможет защитить Джейнилу, – сказала доктор Альперт после того, как позвонила Тайрону. – Впрочем, именно мы сидим здесь с этой девочкой, хм, в перевозбужденном состоянии. Судя по тому, как она сопротивлялась действию успокоительного, я бы сказала, что это ее надо назвать Терминатором.
Мобильник Мередит зазвонил – это была мелодия, установленная для неизвестных номеров, – после чего провозгласил: «Вам звонит миссис Флауэрс. Желаете ли вы...» Мередит торопливо нажала на кнопку приема вызова.
– Здравствуйте, миссис Флауэрс, – сказала она.
Из за шума в фургоне Бонни и все остальные не слышали слов собеседницы, поэтому Бонни сосредоточилась на двух вопросах: что ей известно о «жертвах» салемских «ведьм» и что это за мысль, которая явилась к ней, когда она лежала без сознания, и которую она никак не могла вспомнить.
Впрочем, оба эти вопроса испарились из ее головы, когда Мередит повесила трубку.
– Что она сказала? Что? Что? – В полумраке Бонни не могла как следует разглядеть лицо Мередит, но оно побледнело, а когда Мередит заговорила, голос ее тоже как будто побледнел:
– Миссис Флауэрс работала в саду и уже собралась вернуться в дом, как вдруг заметила что‑то в кустах бегонии. Она говорит – такое ощущение, что что‑то пытались спрятались между кустами и стеной, но только кусочек ткани все‑таки торчал.
У Бонни словно не осталось воздуха в легких.
– Что это было?
– Большая спортивная сумка, набитая одеждой и обувью. Ботинки. Рубашки. Брюки. Все – Стефана.
Бонни завизжала так, что доктор Альперт резко мотнула фургон в сторону, а потом выровняла его.
– О господи. О господи. Он никуда не уезжал!
– Да нет; думаю, уехать‑то он уехал. Только не но своей воле, – мрачно сказала Мередит.
– Дамон, – выдохнула Бонни и сползла на своем сиденье; слезы заполнили ее глаза и покатились по щекам. – Я все время не хотелось верить...
– Как голова – не хуже? – спросила доктор Альперт, деликатно пропустив мимо ушей разговор, который ее не касался.
– Нет... хотя вообще‑то да, – призналась Бонни.
– Открой‑ка сумку, чтобы я посмотрела, что внутри. Есть у меня там кое‑что... ага, вот то, что надо. Кто‑нибудь видит сзади бутылку с водой?
Джим с апатичным видом протянул ей бутылку.
– Спасибо, – сказала Бонни и сделала большой глоток. Ей хотелось, чтобы с головой все было в порядке. Если Дамон похитил Стефана, значит, она должна послать Стефану Зов, разве не так? Одному Богу известно, где он сейчас. Почему же никому из них такой вариант даже не пришел в голову?
Ясно почему. Во‑первых, новый Стефан казался невероятно сильным, а во‑вторых – письмо в дневнике Бонни.
– Есть! – сказала она, удивив саму себя. Она вспомнила все‑все, о чем они говорили с Мэттом...
– Мередит! – сказала она, не замечая косого взгляда, который бросила на нее доктор Альперт. – Когда я лежала без сознания, я говорила с Мэттом. Он тоже был без сознания...
– Ему было плохо?
– Не то слово. Кажется, Дамон сделал с ним что‑то ужасное. Но потом Мэтт сказал: это неважно, важно то, что в записке Стефана Елене было что‑то, что беспокоило его все это время. Он вспомнил разговор Стефана с преподавателем английского языка в прошлом году, они говорили о том, как писать слово «рассудительность». И еще Мэтт все время повторял: проверь резервную копию. Проверь резервную копию. Пока ее не проверил Дамон.
Бонни смотрела на скрытое полумраком лицо Мередит и понимала, что, пока фургон медленно останавливается на перекрестке, и доктор Альперт, и Мередит смотрят на нее. Такт тактом, но всему есть предел.
Тишину нарушил голос Мередит.
– Доктор, – сказала она, – у меня есть одна просьба. Если вы сейчас повернете налево, а потом на Лорел‑стрит повернете налево еще раз, а потом минут пять будете ехать прямо в сторону Старого леса, это будет не очень большой крюк. Но вы меня подбросите, а я смогу попасть в общежитие, где стоит компьютер, о котором сейчас говорит Бонни. Я знаю: вы решите, что я сумасшедшая, но мне очень надо добраться до него.
– Я знаю, что ты не сумасшедшая – я в этом успела убедиться. – Доктор Альперт невесело рассмеялась. – Кроме того, мне довелось кое‑что слышать юной Бонни... ничего плохого, честное слово, просто кое‑что, во что трудно поверить, – она резко свернула плево и пробормотала: – Так, с этой улицы тоже убрали знак «Стоп», – потом она продолжала, обращаясь к Мередит: – А твою просьбу я могу выполнить. Я подвезу тебя прямо к зданию старого общежития.
– Нет! Это слишком опасно!
– ...но мне надо отвезти Изабель в больницу как можно быстрее. Не говоря уж о Джиме. Я боюсь, что у него действительно сотрясение. И Бонни...
– Бонни, – произнесла Бонни, отчеканивая каждое слово, – тоже пойдет в общежитие.
– Бонни, это исключено! Я собираюсь бежать,Бонни, ты это понимаешь? Я побегу изо всех сил, имне не надо, чтобы ты меня задерживала, – голос Мередит был суровым.
– Клянусь, я не будут тебя задерживать. Ты выйдешь первой и побежишь. Я тоже побегу. Голова у меня уже не болит. Если получится так, что я отстану, беги и не останавливайся. Я тебя догоню.
Мередит открыла было рот и тут же закрыла его Видимо, у меня на лице написано нечто, означающее, что спорить бессмысленно, подумала Бонни. Потому что так оно и было.
– Приехали, – сказала доктор Альперт несколько минут спустя. – Угол Лорел‑стрит и Старого леса. Она извлекла из черной сумки маленький фонарик и посветила в глаза Бонни, сначала в один, потом в другой. – Ну хорошо. Судя по всему, сотрясения у тебя нет. Впрочем, Бонни, по моему профессиональному мнению, тебе не следует никуда бежать. Просто у меня нет возможности заставить тебя пройти надлежащее лечение, если ты сама этого не хочешь. Однако а могу дать тебе это, – она вручила Бонни фонарик. – Удачи.
– Спасибо вам за все, – сказала Бонни и на секунду положила свою светлую руку на темно‑коричневую, с длинными пальцами руку доктора Альперт. – Вы тоже будьте осторожны... и старайтесь держаться подальше от упавших деревьев, от Изабель и от рыжих существ на дороге.
– Бонни, я иду. – Мередит уже вышла из внедорожника.
– И закройте окна! И не выходите из машины, пока не выедете из Старого леса! – говорила Бонни, выбираясь из машины и становясь рядом с Мередит.
И они побежали. Естественно, идея Бонни о том, что Мередит побежит вперед, не дожидаясь Бонни, было бредом, и они обе это понимали. Мередит схватила Бонни за руку в тот самый миг, когда ее ноги коснулись земли, и помчалась, как гончая собака, волоча подругу за собой, время от времени заставляя ее петлять, чтобы обогнуть впадины на дороге.
Бонни не надо было лишний раз напоминать о том, как важна скорость. Как же она хотела, чтобы они ехали в машине! Вообще, она хотела много всего. Например, чтобы мисси Флауэрс жила где‑нибудь в центре юрода, а не здесь, в глуши.
Потом она, как и предсказывала Мередит, стала запыхаться, а ее ладонь так вспотела, что выскользнула из руки Мередит. Она согнулась чуть ли не вдвое и уперлась руками в колени, стараясь восстановить дыхание.
– Бонни! Вытри руку! Надо бежать!
– Одну... минутку...
– У нас нет минуты. Ты слышишь это? Вперед!
– Надо... перевести... дух...
– Бонни, оглянись назад. Только не визжи.
Бонни оглянулась, завизжала и внезапно обнаружила, что с дыханием у нее все в порядке. Она схватила Мередит за руку и рванула вперед.
Звук.
Он перекрывал хрипы в ее дыхании и пульсацию в ушах. Это был звук насекомого – не жужжание, нет, но все‑таки в ее сознании этот звук относился к рубрике «жуки». Больше всего он походил за звук летящего вертолета – «вжип‑вжпп‑вжпп>> – только выше, словно у этого вертолета вместо лопастей были щупальца. Бонни хватило одного‑единственного взгляда, чтобы увидеть, как эти щупальца встали за ней плотной стеной, впереди которой были головы – и у всех были распахнутые пасти, а в каждой пасти торчало множество белых острых зубов.
Бонни попыталась включить фонарик. Наступали ночь, и девушка не понимала, сколько времени осталось до рассвета. Зато она понимала, что из‑за деревьев все вокруг кажется еще темнее, и что они гонятся за ней и за Мередит.
Малахи.
Вжикающий звук щупалец, рассекающих воздух, стал громче. Намного ближе. Бонни не хотелось поворачиваться и смотреть, откуда он исходит. Этот звук заставлял ее тело совершать что‑то немыслимое. В голове у нее непроизвольно снова и снова прокручивались слова Мэтта: как будто засунул руку в измельчитель для мусора и нажал кнопку туск». Как будто засунул руку в измельчитель для мусора...
Их с Мередит ладони снова стали скользкими от пота. А серая масса двигалась быстрее, чем они. Она сократила дистанцию вдвое, и вжикающий звук звучал еще выше.
Вдруг ее ноги стали будто резиновыми. В буквальном смысле. Она перестала чувствовать свои колени. А потом резина стала растворяться и превращаться в желатин.
Вжип‑вжип‑ежи‑ежи‑вжи‑и‑и...
Этот звук издавал один из Малахов, вырвавшийся вперед. Он был все ближе, ближе и наконец оказался перед ними. Раскрылся овал рта, весь усеянный зубами.
Как и рассказывал Мэтт.
Бонни не могла кричать, потому что в легких не было воздуха. Но ей очень надо было закричать. Безголовая тварь впереди, у которой не было ни глаз, ни лица, только этот жуткий рот, – развернулась и нацелилась прямо на нее. А инстинктивная реакция – ударить ее кулаком – могла стоить ей руки. Господи, он хочет прыгнуть мне на лицо...
– Вон общежитие, – выдохнула Мередит и рванула Бонни за руку так, что та оторвалась от земли. – Бежим!
Бонни нырнула в сторону как раз в тот момент, когда малах попытался прыгнуть на нее. Она почувствовала, как щупальца вжикают в ее курчавых волосах. Ее резко и больно дернуло назад, и рука Мередит выскользнула из ее руки. Ноги подкосились. Все ее существо требовало, чтобы она завизжала.
– Мередит, он меня схватил! Беги!Спасайся, а то они и схватят тебя!
Здание общежития сияло огнями, словно отель. Обычно там было темно – светилось разве что окно в комнате Стефана и еще какое‑нибудь. Но сейчас оно сверкало, как драгоценный камень, до которого Бонни не могла дотянуться.
– Бонни! Закрой глаза!
Мередит не бросила ее. Она по‑прежнему была рядом. Бонни чувствовала, как щупальца, похожие на усики растений, щекочут ее ухо, легко пробегают по ее вспотевшему лбу, приближаются к ее лицу, к ее горлу... Она всхлипнула.
Потом послушался резкий громкий треск, смешанный со звуком разбившейся спелой дыни, и по спине Бонни разлилось что‑то влажное. Она открыла глаза. Мередит бросила на землю толстую ветку, которую держала как бейсбольную биту. С волос Бонни падали щупальца.
Бонни не хотелось смотреть на бардак у себя за спиной.
– Мередит, ты...
– Нет времени – бежим!
И они опять побежали. Пробежали по усыпанному гравием подъезду к зданию общежития, пробежали по дорожке, ведущей к дверям. А там, в дверях, держа вруках старинную керосиновую лампу, стояла миссис Флауэрс.
– Скорее, скорее, – говорила она, а когда Мередит и Бонни забежали вовнутрь и остановились, жадно хватая ртами воздух, она с шумом захлопнула дверь. А потом они услышали другой звук. Он был похож на звук удара ветки – резкий треск плюс звук лопнувшей дыни, только намного громче и повторившийся много раз, как треск попкорна.
Бонни отняла ладони от ушей и сползла по стене, усевшись на ковер. Она дрожала.
– Боже милостивый! Что ж вы так себя не бережете, девочки? – спросила миссис Флауэрс, разглядывая лоб Бонни, распухший нос Мередит и фигуры обеих девушек, взмокших и измученных.
– Долго... объяснять... – сумела выговорить Мередит. – Бонни, сейчас ты сможешь посидеть. Наверху.
Каким‑то чудом Бонни сумела добраться до второго этажа. Мередит сразу же подошла к компьютеру, включила его и рухнула на стул, стоящий перед компьютерным столиком. Бонни потратила последние силы на то, чтобы стянуть с себя блузку. Сзади она вся была в бесчисленных пятнах от сока насекомых. Бонни скомкала блузку и швырнула ее в угол.
Потом она повалилась на кровать Стефана.
– Что конкретно сказал тебе Мэтт? – Мередит явно начала восстанавливать дыхание.
– Он сказал не то «посмотри в резервной копии», не то «поищи резервную копию» – что‑то вроде этого. Мередит, я сейчас... туговато соображаю.
– Ничего страшного. Отдохни. Ты была молодцом.
– Это потому, что ты меня спасла. Спасибо... еще раз...
– Пустяки. Нет, не понимаю, – добавила она вполголоса, говоря сама с собой, – в той же директории есть резервная копия записки Стефана, но она ничем не отличается от основного файла. Не понимаю, что имел в виду Мэтт.
– Может, он что‑то напутал? – неуверенно предположила Бонни. – Может быть, он был вне себя от боли и просто нес белиберду...
– Резервная... резервная... подожди‑ка! Кажется, «Ворд» автоматически сохраняет резервные копии в каком‑то непонятном месте – типа «папка администратора» или что‑то в этом духе. – Мередит стала щелкать мышкой, перебирая директории. – Нет, здесь ничего,– сказала она разочарованно.
Она откинулась на спинку стула и громко выдохнула. Бонни поняла, о чем она сейчас думает. Ну не может так быть, что они так долго мчались, подвергая себя опасности, и все это зря. Не может такого быть.
Потом Мередит медленно произнесла:
– Тут полным‑полно временных файлов.
– Что такое временные файлы?
– Это копии файла, которые сохраняются, пока ты работаешь над документом. Впрочем, обычно там бывает какая‑то тарабарщина, – снова послышались щелчки мыши, – Но надо проверить все как еле... Ой! –Она не договорила. Щелканье прекратилось.
Воцарилась мертвая тишина.
– Что там? – нервно спросила Бонни.
Тишина.
– Мередит! Не молчи! Ты нашла резервную копию?
Мередит ничего не ответила. Ощущение такое, что она просто ничего не слышала. Она читала, и на лице ее было написало изумление пополам с ужасом.

23

По спине Елены пробежала волна легкой дрожи. Дамон никогда не просил о поцелуе. Тут было что‑то не так.
– Нет, – тихо сказала она.
– Всего один.
– Я не буду целовать тебя, Дамон.
– Не меня. Его, – он кивнул головой в сторону Мэтта. – Я хочу, чтобы ты поцеловалась со своим бывшим рыцарем.
– Чего‑чего ты хочешь? – Мэтт вытаращил глаза и выпалил это до того, как Елена успела открыть рот.
– Тебе понравится, – голос Дамона понизился и стал невероятно мягким и вкрадчивым, – ты же хочешь ее поцеловать. А теперь тебе никто не помешает.
– Дамон. – Мэтт освободился из объятий Елены.
Судя по его виду, он по крайней мере процентов на восемьдесят пришел в себя, но Елена слышала, как тяжело бьется его сердце. На секунду она задумалась о том, как долго он притворялся, что лежит без сознания, чтобы выиграть время и набраться сил.
– Последнее, что я помню, – это то, что ты пытался меня убить. И мне слабо верится, что ты хочешь сделать, мне приятное. Кроме того, никто не целуется с девушкой только потому, что она симпатичная, а ее парень, уехал на один день.
– Серьезно? – Бровь Дамона удивленно взлетела. – А я целуюсь.
Мэтт только удивленно покачал головой. Кажется, он старается думать о чем‑то одном и не отвлекаться.
– Ты не мог бы убрать машину, чтобы мы смогли уехать? – спросил он.
У Елены было такое чувство, словно она откуда‑то издалека смотрит на Мэтта, которого заперли в клетке с тигром, только он об этом пока не знает. Поляна стала красивым, диким и очень опасным местом, но Мэтт не знал и этого. Кроме того, думала она с тревогой, Мэтт пытается встать. Нам надо убираться отсюда, и побыстрее, пока Дамон не сделал с ним что‑нибудь еще.
Но как отсюда выбраться?
И чего на самом деле хочет Дамон?
– Вы уедете, – сказал Дамон. – После того как она тебя поцелует. Или ты поцелуешь ее, – добавил он так, словно делал уступку.
Медленно, словно начиная понимать, чем пахнет дело, Мэтт перевел взгляд на Елену, а потом опять на Дамона. Елена попыталась отправить ему мысленное сообщение, но Мэтт был не в том настроении, чтобы принять его. Он посмотрел на Дамона в упор и сказал:
– Перебьешься.
Дамон пожал плечами, словно хотел сказать «я сделал все, что мог», и поднял с земли мохнатую сосновую ветку...
– Нет! – выкрикнула Елена. – Дамон, я согласна.
Дамон улыбнулся своей фирменной улыбкой и продержал ее лишнее мгновение, пока Елена не отвернулась от него и не посмотрела на Мэтта. Его лицо по‑прежнему было бледным и суровым. Елена прижалась щекой к его щеке и еле слышно шепнула на ухо:
– Мэтт, я уже имела дело с Дамоном. А тебе с ним просто физически не справиться. Сделаем вид, что послушались – на какое‑то время. А потом попробуем убежать. – Она сделала над собой усилие и добавила: – Прошу тебя. Ради меня.
Увы, она слишком хорошо знала, как устроены упрямые мужчины. И слишком хорошо умела ими манипулировать. Порой она ненавидела себя за это умение, но сейчас ее мысли были заняты тем, как спасти Мэтт, и у нее не было возможности рассуждать о том, этично или неэтично давить на него.
Как ей хотелось бы, чтобы вместо Мэтта рядом была Мередит или Бонни! Нет, она не хотела, чтобы та или другая испытали такую же боль, – просто Мередит придумала бы план В и Г, пока Елена придумывала планы А и Б. А Бонни уже давно подняла бы на Дамона свои темные глаза, наполненные слезами и способные растопить любое сердце...
Но тут Елена вспомнила о красной вспышке за рей‑бэнами и передумала. Она уже не была уверена, что хотела, чтобы Бонни оказалась сейчас поблизости от Дамона.
Из всех мужчин, которых Елена знала, Дамон был единственным, кого она так и не сумела сломать.
Уф. Мэтт был упрям, а Стефан порой бывал просто невыносим. Но у обоих внутри были ярко раскрашенные кнопки с надписью «нажми меня», и надо было потратить совсем немного времени, чтобы освоить этот механизм, – хорошо, иногда – не чуть‑чуть, а побольше, – и даже самый неподдающийся парень оказывался вполне управляемым.
За одним исключением...
– Все, цыплятки, время прошло.
Елена почувствовала, как какая‑то сила – она не знала какая – вырывает Мэтта из ее рук и поднимает стоймя. Что‑то держало его на месте, вертикально, и Елена знала, что это не сила его мускулов.
– Ну, чем будем заниматься? – Дамон прохаживался взад‑вперед, держа ветку виргинской сосны в правой руке и похлопывая ею по ладони, – Ах вот оно что, – добавил он, словно совершил открытие, – красавица и отважный рыцарь собираются слиться в поцелуе.

Бонни, сидя в комнате Стефана, сказала:
– Мередит, я спрашиваю тебя в последний раз. Ты нашла резервную копню?
– Нет, – отсутствующим голосом ответила та. Но не успела Бонни свалиться снова, как она добавила: – Я нашла совсем другую записку. Письмо.
– ДРУГУЮ? И что там написано?
– Ты можешь стоять? Думаю, будет лучше, если ты посмотришь сама.
Бонни, которая лишь совсем недавно стала дышать ровно, худо‑бедно доковыляла до компьютера.
Она прочитала текст на экране – прочитала целиком, кроме нескольких последних слов, – и ахнула.
– Дамон что‑то сделал со Стефаном! – сказала она. У нее было такое ощущение, словно ее сердце ухнуло куда‑то вниз, а все остальные органы последовали за ним. Елена ошиблась. Дамой все это время был на стороне зла. И сейчас не исключено, что Стефан уже...
– Мертв, – сказала Мередит, мысли которой проделали тот же путь, что и мысли Бонни. Она подняла на Бонни свои темные глаза. Бонни поняла, что в ее собственных глазах стоят слезы.
– Сколько времени прошло с того момента, как ты и последний раз звонила Елене или Мэтту? – спросила Мередит.
– Не знаю. Я вообще не понимаю, сколько сейчас времени. Я звонила два раза после того, как мы вышли от Кэролайн, потом один раз у Изабель, а после этого мне либо говорят, что ящик для голосовой почты переполнен, либо что они находятся вне зоны доступа.
– У меня почти то же самое. Если они поехали к Старому лесу... Ты сама знаешь, что там со связью.
– А теперь, даже если они оттуда выйдут, мы не можем послать им сообщение, потому что забили их ящик для голосовых сообщений...
– Электронное письмо, – сказала Мередит. – Старый добрый имейл. Пошлем Елене сообщение по электронной почте.
– Точно! – Бонни ударила кулаком по воздуху, но гут же осеклась. После секундного колебания она сказала почти шепотом: – Нет.
В ее голове эхом отдавались слова из письма Стефана: «Я верю в инстинктивное желание Мэтта защищать тебя, верю в благоразумие Мередит и интуицию Бонни. Скажи им, чтобы они сами об этом не забывали».
– Нельзя говорить ей о том, что натворил Дамон, – сказала она, хотя Мередит уже начала торопливо вбивать текст. – Может быть, она и сама уже знает. А если не знает, это может навлечь на нее новые беды. Она сейчас с Дамоном.
– Тебе сказал Мэтт?
– Нет. Но Мэтт был вне себя от боли.
– А это не могли быть эти... жуки? – Мередит посмотрела на свою лодыжку, где на гладкой оливковой коже краснело несколько рубцов.
– Могли. Но это не они. И на деревья непохоже. Это было... чистая боль. И я не знаю, не могу объяснить, откуда я знаю, что это сделал Дамон. Просто знаю, и все.
Она заметила, как расфокусировались глаза Мередит, и поняла, что она тоже вспоминает слова Стефана.
– Ладно. Мое благоразумие требует, чтобы я тебе поверила, – сказала она. – Кстати, Стефан пишет слово «благоразумие» по‑современному, по‑американски, – добавила она. – А Дамон пишет его так, как писали раньше. Да и остальные слова тоже. Думаю, Мэтта беспокоило именно это.
– Можно подумать, что Стефан смог бы оставить Елену одну, когда вокруг творится вся эта чертовщина, – с негодованием сказала Бонни.
– Да ладно. Дамону удалось обмануть всех нас, и мы все так и подумали, – напомнила Мередит. Она любила напоминать о вещах наподобие этой.
– Кстати, а не стащил ли он деньги? – вдруг сообразила Бонни.
– Не думаю, хотя давай проверим. – Мередит отодвинула кресло‑качалку. – Дай‑ка мне вешалку.
Бонни вытащила из шкафа вешалку, схватив для себя одну из блузок Елены. Она была велика, поскольку досталась Елене от Мередит, но по крайней мере грела.
Мередит пошарила изогнутым концом металлической вешалки по всем краям половицы, которая казалась самой многообещающей. Она уже собралась оторвать ее от пола, как вдруг в открытую дверь постучали. Обе девушки подпрыгнули.
– Это всего лишь я, – донесся из‑за огромной спортивной сумки и подноса с повязками, кружками, сэндвичами и пахучими марлевыми бинтами вроде того, которым лечили Мэтта, голос миссис Флауэрс.
Бонни и Мередит переглянулись, и Мередит сказала:
– Заходите и позвольте вам помочь.
Бонни уже взяла у нее поднос, и миссис Флауэрс опустила сумку на пол. Мередит продолжала отрывать половицу.
– Еда, – с благодарностью сказала Бонни.
– Да. Сэндвичи с индейкой и помидорами. Угощайтесь. Извините, что меня не было так долго, но не могла же я попросить компресс, чтобы он готовился быстрое, – говорила миссис Флауэрс. – Давным‑давно мой младший брат говорил... о, боже милосердный! – Она смотрела туда, где только что лежала половица. Приличного размера пространство под ней было битком набито стодолларовыми купюрами, аккуратно перетянутыми банковскими бумажными лентами.
– Ух ты! – сказала Бонни. – Никогда не видела столько денег!
– Вот именно. – Миссис Флауэрс развернулась и стала раздавать чашки с какао и сэндвичи. Бонни жадно вгрызлась в сэндвич. – Обычно люди прятали то, что им надо, за плохо прилаженный кирпич. Но, как я вижу, молодому человеку нужно было побольше места.
– Спасибо за какао и сэндвичи, – сказала Мередит после того, как несколько минут уплетала сэндвичи и запивала их какао, одновременно возясь с компьютером. – Но если вы собирались полечить нас от этих порезов и прочего, то, боюсь, мы просто не можем ждать.
– Да бросьте, – миссис Флауэрс взяла маленький компресс, который, как показалось Бонни, пах чаем, и приложила к носу Мередит. – Всего через несколько минут опухоль спадет. А ты, Бонни, понюхай и найди тот, который подойдет для твоей шишки.
Мередит и Бонни снова переглянулись.
– Ну, раз всего несколько минут... – сказала Бонни. – Мы ведь все равно не знаем, что собираемся делать дальше. – Она осмотрела компрессы и выбрала один из них – он был круглым и пах цветами и мускусом – и приложила ко лбу.
– Ты абсолютно права, – не оборачиваясь, сказала миссис Флауэрс. – А вытянутый, естественно, для лодыжки Мередит.
Мередит допила остатки какао, опустила руку и осторожно прикоснулась к одной из красных отметин.
– Да не стоит... – начала она, но миссис Флауэрс перебила ее:
– Когда мы выйдем отсюда, нам надо будет, чтобы твоя нога была в полном порядке.
– Когда мы... выйдем? – Мередит недоуменно посмотрела на нее.
– Когда мы пойдем в Старый лес, – пояснила миссис Флауэрс. – Искать ваших друзей.
Вид у Мередит стал испуганным.
– Если Мэтт с Еленой в Старом лесу, я согласна – мы должны идти их искать. Но вам, миссис Флауэрс, идти нельзя! Кроме того, мы вообще не знаем, где они.
Миссис Флауэрс сделала глоток из чашки с какао, которую держала в руке, и задумчиво посмотрела на единственное целое окно в комнате. На секунду Мередит показалось, что она ее не услышала или не собирается отвечать. Но потом она медленно заговорила:
– Рискну предположить, что вы считаете меня ненормальной старушкой, которая вечно куда‑то исчезает, если начинаются неприятности.
– Ничего подобного мы не считаем, – твердо сказала Бонни и при этом подумала, что за последние два дня они узнали о миссис Флауэрс больше, чем за все девять месяцев, прошедших с того момента, как Стефан сюда переехал. И единственное, что они знали до этого, были чудесные и страшные рассказы про сумасшедшую старуху, хозяйку общежития. Бонни, сколько себя помнила, всегда знала эти байки.
Миссис Флауэрс улыбнулась.
– Если у тебя есть Сила, а тебе никто не вериг, когда ты пускаешь ее в ход, это нелегко. Кроме того, я живу очень долго – люди этого не любят. Они начинают нервничать. Начинают придумывать чудесные и страшные рассказы...
Глаза Бонни едва не вылезли на лоб. Миссис Флауэрс еще раз улыбнулась и мягко кивнула.
– Как было приятно, когда в этом доме жил такой воспитанный молодой человек, – сказала она, беря с подноса длинный компресс и оборачивая его вокруг лодыжки Мередит. – Конечно, мне пришлось поработать над моими предрассудками. Моя дорогая мама всегда говорила: когда этот дом станет твоим, ты должна будешь пускать постояльцев, но они ни в коем случае не должны быть иностранцами. А молодой человек, кроме всего прочего, еще и вампир...
Бонни чуть не выплюнула какао через всю комнату. Она поперхнулась и закашлялась. Лицо Мередит превратилось в маску.
– ...но прошло какое‑то время, и я стала лучше его понимать и сочувствовать его трудным обстоятельствам, – продолжала миссис Флауэрс, не обращая внимания на приступ кашля у Бонни. – А теперь в это оказалась втянула еще и юная белокурая леди... Бедняжка. Я и мама, – она снова произнесла это слово с ударением на втором слоге, – часто беседуем обо всем этом.
– А сколько лет вашей матери? – спросила Мередит. Она задала этот вопрос абсолютно светским тоном, но опытный взгляд Бонни уловил у нее на лице выражение мертвенного восхищения.
– Она умерла в начале столетия.
Воцарилась тишина, но вскоре Мередит овладела собой.
– Примите мои соболезнования, – сказала она. – Должно быть, она прожила долгую...
– Я неточно выразилась – в начале предыдущегостолетия. Конкретно – в 1901 году.
На этот раз закашлялась Мередит, хотя и не так сильно, как Бонни.
Мягкий взгляд миссис Флауэрс снова переместился на них.
– В свое время я была медиумом. И выступала на публике. Ох как трудно впадать в транс перед полной комнатой людей! Но я действительно белая ведьма. И у меня есть Сила. А теперь, если вы допили какао, думаю, пора отправляться в Старый лес на поиски ваших друзей. И хотя сейчас и лето, я рекомендую вам, дорогие мои, одеться потеплее. Я уже оделась.

24

Елена понимала: если они просто чмокнут друг друга в губы, Дамона это не устроит. С другой стороны, Мэтта придется в буквальном смысле слова соблазнить – иначе он не сдастся. К счастью, Елена взломала код Мэтта Ханикатта давным‑давно. И она собиралась без жалости применить все свои знание к его ослабевшему, восприимчивому телу.
Впрочем, упрямство Мэтта могло быть слишком сильным и обернуться во вред ему самому. Он позволил Елене прикоснуться своими мягкими губами к его губам, позволил обвить себя руками. Но когда Елена попробовала проделать кое‑что из тех штук, которые он больше всего любил – скажем, легко провести ногтями по его позвоночнику или прикоснуться кончиком языка к его сомкнутым губам, – он крепко сжал зубы. И обнимать ее он тоже не стал.
Елена отпустила его и вздохнула. И вдруг у нее появилось нехорошее чувство между лопатками – будто на нее кто‑то смотрит, только в тысячу раз неприятнее. Она оглянулась и увидела, что Дамон со своей сосновой веткой в руках стоит на приличном расстоянии от них, и ничего необычного не произошло. Она оглянулась снова – и ей пришлось зажать собственный рот кулаком.
Дамой был рядом, прямо у нее за спиной, он стоял так близко, что между ним и ею едва можно было просунуть два пальца. Она не поняла, почему не задела его рукой. Обернувшись, она оказалась буквально зажата между двумя мужскими телами.
Но как ему это удалось? За тот миг, что она не смотрела на его, он физически не смог бы преодолеть расстояние между тем местом, где стоял раньше, и тем, где оказался сейчас – в дюйме от ее спины. Кроме того, если бы он бежал к ним, было бы слышно, как шуршат сосновые иглы. Он, как и его «феррари», просто оказался здесь.
Елена подавила крик, который отчаянно вырывался из ее легких, и постаралась дышать ровно. Ее тело напряглось от страха. За спиной у нее дрожал Мэтт. Дамон наклонился над ней, и она почувствовала сладкий запах сосновой смолы.
С ним что‑то не так. Что‑то не так.
– Знаешь что, – сказал Дамон, нависая над ней еще больше, так что ей пришлось отшатнуться к Мэтту. Но даже теперь, когда ее спина прижалась к подрагивающему телу Мэтта, она была вынуждена смотреть на рей‑бэны с расстояния в три дюйма – это было на двойку с минусом.
Теперь и Елена стала дрожать, как Мэтт. Но она должна была взять себя в руки, должна была встретить агрессию Дамона лицом к лицу. Чем пассивнее будут вести себя они с Мэттом, тем больше у Дамона будет времени на размышление.
Елена отчаянно пыталась придумать какой‑нибудь план. «Может быть, он и не читает наши мысли, – думала она, – но он точно знает, лжем мы или говорим правду. Это может любой вампир, пьющий человеческую кровь. И как мы это можем использовать? Как нам быть?»
– Это был приветственный поцелуй, – смело сказала она. – С помощью такого поцелуя ты узнаешь человека и всегда сможешь узнать его, потом. Даже... даже луговые собачки делают так. А теперь, Дамон, – если нетрудно – ты не мог бы чуть‑чуть подвинуться? Меня сейчас расплющит.
«Кроме того, – подумала она, – это слишком уж пикантная поза. Для всех троих».
– Даю еще один шанс, – сказал Дамон, но на этот раз без улыбки. – Я хочу увидеть, как вы целуетесь. Целуетесь по‑настоящему. Иначе будет плохо.
Елена с трудом повернулась. Ее глаза стали искать глаза Мэтта. В конце концов, год назад у них какое‑то время был роман. Елена увидела, о чем говорят голубые глаза Мэтта: он хотел поцеловать ее, хотел настолько, насколько вообще мог чего‑либо хотеть после того, как пережил эту страшную боль. И еще он понял, что ей пришлось проделать все эти хитрости только для того, чтобы спасти его от Дамона.
«Я не знаю как, но мы выберемся, – мысленно сказала Елена, обращаясь к нему. – Ты мне поможешь?» У некоторых парней вообще нет никаких кнопок в той части мозга, что отвечает за самолюбие. У некоторых – и у Мэтта в том числе – они были. На них было написано: «ЧЕСТЬ» и «ЧУВСТВО ВИНЫ».
На этот раз Мэтт держался спокойно, когда она взяла его лицо в свои руки, наклонила его, привстав на цыпочки, – он так здорово вырос за последний год. Она вспомнила их первый настоящий поцелуй. Это было в его машине, когда они возвращались со школьной дискотеки. Он был перепуган, у него были мокрые ладони, он трясся всем телом. А она была спокойной, уверенной, нежной.
Такой она была и сейчас, когда стала растапливать его замороженные губы теплым кончиком своего языка. На всякий случай, если Дамон подслушивал ее мыс ли, она стала думать только о Мэтте – о том, какой он красивый, о его теплой дружбе, о рыцарской галантности, которую он всегда проявлял по отношению кней – даже после того, как она его бросила. Она не уловила момент, в который его руки обхватили ее плечи, и он стал управлять поцелуем, как человек, умиравший от жажды и наконец обнаруживший воду. Она ясно понимала, что происходит в его мыслях. Он никогда не думал, что когда‑нибудь снова так поцелует Елену Гилберт.
Елена не знала, сколько времени длился поцелуй. Наконец она отпустила шею Мэтта и отступила на шаг.
И тут она кое‑что поняла. Дамон неслучайно говорил тоном кинорежиссера. В руках у него была видео камера размером с ладонь, и он прильнул к глазку видоискателя. Он все заснял.
Елену нельзя было не узнать на этой записи. Она понятия не имела, куда девались бейсболка и темные очки, которые она надевала для маскировки. Волосы растрепались, а дыхание непроизвольно участилось. К коже прилила кровь. Мэтт, судя по его виду, был возбужден не меньше.
Дамон оторвал взгляд от видоискателя.
– Зачем тебе это надо? – прорычал Мэтт не своим голосом. «Поцелуй и на него произвел впечатление, – поняла Елена. – И намного большее, чем на меня».
Дамон снова поднял сосновую ветку и снова помахал ею, как японским веером. В ноздри Елене ударил аромат сосны. А Дамон словно бы прикидывал, не попросить ли их повторить эту сцену, но передумал и улыбнувшись им своей ослепительной улыбкой, сунул камеру в карман.
– Вам надо знать одно: это был великолепный дубль.
– Тогда мы уходим. – Казалось, что поцелуй придал Мэтту сил, пусть он и расходовал их, говоря то, чего говорить не стоило. – Немедленно.
– Нет, вы не уходите, а ты не теряй этой властной, агрессивной манеры. Когда будешь снимать с нее рубашку.
– Что?
Дамон повторил голосом режиссера, дающего актеру сложные инструкции:
– Пожалуйста, расстегни пуговицы на ее рубашке и сними ее.
– Ты спятил,– Мэтт повернул голову, посмотрел на Елену и в ужасе умолк, увидев ее лицо и слезу, которая открыто катилась по ее щеке.
– Елена...
Он повернулся к ней, но она отвернулась от него. Он не мог встретиться с ней взглядом. Он буквально чувствовал жар, которым пылали ее щеки.
– Елена, надо драться. Помнишь, как ты справилась с порождением зла там, в комнате Стефана?
– Это зло хуже, Мэтт. Я никогда не видела ничего настолько злого. И оно очень сильное. Оно... давит на меня.
– Ты хочешь сказать, что мы должны его слушаться?.. – Эти слова Мэтт произнес вслух, и прозвучали они так, словно он вот‑вот заболеет. То, что сказали его глаза, было проще: «Нет. Даже если он убьет меня».
– Я хочу сказать... – неожиданно Елена повернулась к Дамону. – Отпусти его, – сказала она. – Это дело касается только нас с тобой. Давай уладим это без него. – Она была готова на все, лишь бы спасти Мэтта, даже если он сам не хотел, чтобы его спасали.
<<Я сделаю все, что ты захочешь>>,– изо всех сил подумала она, обращаясь к Дамону в надежде, что он уловит хоть что‑нибудь. Когда‑то он уже пил ее крот, против ее воли – по крайней мере поначалу. Еще один раз она переживет.
– Да, ты сделаешь все, что я захочу, – ответил Дамон, и она поняла, что он читает ее мысли лучше, чемона думала. – Весь вопрос в том, после скольких раз.
Он не уточнил, чего именно. Да в этом и не было нужды.
– А теперь, – сказал он, повернувшись вполоборота к Мэтту, но по‑прежнему не сводя глаз с Елены, – на сколько я помню, я дал тебе инструкции. Ведь я вижу, как ты рисуешь все это в воображении. Но...
Елена увидела, что мелькнуло в глазах Мэтта, увидела, как пылают его щеки, и поняла – тут же попытавшись скрыть это знание от Дамона, – что он собирается делать.
Он собирался совершить самоубийство.

– Я уже поняла, что отговаривать вас бесполезно, – говорила Мередит миссис Флауэрс. – Но там... много всякой дряни...
– Я знаю, моя милая. И солнце садится. Неудачное время для прогулок. Но, как говорила моя мама, одна ведьма хорошо, а две – лучше, – она рассеянно улыбнулась Бонни. – Кроме того, хотя вы из деликатности и не произнесли этого вслух, я очень стара. Господи, я же помню те времена, когда не было ни автомобилей, ни аэропланов. Может быть, что‑то из того, что я знаю, поможет вам в поисках друзей – а с другой стороны, в случае чего мною можно и пожертвовать.
– Что вы такое говорите! – возмутилась Бонни.
Они возились с кучей вещей, которые вытряхнули из шкафа Елены. Мередит вывалила на кровать всю одежду Стефана, взяла одну из его рубашек и тут же положила ее обратно.
– Бонни, может, перед выходом возьмешь с собой что‑нибудь из вещей Стефана? – сказала она. – Глядишь, это поможет тебе получить какой‑нибудь... образ. И вы тоже, кхм, миссис Флауэрс? – добавила она. Бонни поняла, в чем дело. Одно дело – слышать, как кто‑то называет себя ведьмой, и совсем другое – самой мой произнести это слово, причем но отношению к человеку намного старше тебя.
Гардероб Бонни завершила рубашка Стефана. Миссис Флауэрс сунула в карман один из его носков.
– Через переднюю дверь я не пойду, – твердо заявила Бонни. Она знала, что не перенесет, когда увидит, что там творится.
– Значит, идем через заднюю дверь, – сказала Мередит, выключая лампу Стефана. – Пошли.
Они уже выходили, как у парадной двери зазвенел звонок.
Все трое переглянулись. Потом Мередит резко развернулась:
– Может быть, это они!
Она помчалась обратно, к тускло освещенному холлу. Бонни и миссис Флауэрс последовали за ней, хотя и не так резво.
При звуке открывающейся двери Бонни закрыла глаза. Не услышав воплей, она чуть‑чуть приоткрыла их.
За дверью не было никаких следов недавнего кошмара. Ни раздавленных тел насекомых, ни дохлых или полудохлых жуков на крыльце.
Волоски на шее у Бонни встали торчком. Не то чтобы ей очень хотелось увидеть Малахов. Просто ей хотелось знать, что с ними случилось. Одной рукой она невольно провела по волосам, чтобы проверить, не застряло ли там щупальце. Нет, не застряло.
– Я ищу Мэттью Ханикатта, – голос врезался и мысли Бонни, как горячий нож в масло, и она широко раскрыла глаза.
Да, это был шериф Рич Моссберг собственной персоной, от сверкающих ботинок до накрахмаленного воротничка. Бонни открыла рот, но Мередит опередила ее
– Это не дом Мэтта, – сказала она спокойным, ровным голосом.
– Видите ли, я уже побывал в доме Ханикаттов. И в доме Сулезов, и в доме Маккалогов. И все, с кем и разговаривал, предположили, что, если Мэтта нет ни в одном из этих домов, он наверняка находится здесь, у вас.
Бонни захотелось пнуть его по ляжке.
– Мэтт не крал знаки «Стоп»! Он никогда не стал бы делать ничего подобного. И я сама больше всего на свете хотела бы знать, где он сейчас, но я не знаю. И никто из нас не знает! – Она остановилась, почувствовав, что, может быть, сболтнула лишнего.
– А ваши имена...
Слово взяла миссис Флауэрс:
– Это Бонни Маккалог и Мередит Сулез. А я миссис Флауэрс, хозяйка этого общежития, и могу лишь повторить то, что сказала Бонни о дорожных знаках...
– Видите ли, мэм, тут дело посерьезнее, чем хищение дорожных знаков. Мэттью Ханикатт подозревается в нападении на молодую женщину. И се показания подтверждаются серьёзными медицинскими данными. Кроме того, она утверждает, что они с Мэттью знакомы с детства, так ошибиться при его опознании она не могла.
Секунду стояла ошеломленная тишина, а потом Бонни выкрикнула:
– Она? Кто эта «она»?
– Обвинение выдвинула мисс Кэролайн Форбс. И если кто‑то из вас случайно увидит мистера Ханикатта, передайте ему мой совет: пусть он придет к нам. Иначе его доставят силой. – Он угрожающе шагнул вперед, явно намереваясь зайти в дом, но миссис Флауэрс молча преградила ему путь.
– Видите ли,– сказала Мередит, снова овладевая собой. – Чтобы войти в это помещение, вам нужен ордер. Не сомневаюсь, что вы это понимаете. У вас есть ордер?
Шериф Моссберг ничего не ответил. Он повернулся вправо, прошел по дорожке к своему автомобилю и исчез.

25

Мэтт ринулся на Дамона со скоростью, которая наглядно демонстрировала навыки, позволившие емуполучить стипендию в колледже как футбольному игроку. Он мгновенно разогнался от полной неподвижности до состояния размытого пятна. Он хотел налететь наДамона с разбегу и повалить его на землю.
– Беги! – проорал он на бегу. – Беги!
Но Елена стояла неподвижно, пытаясь сообразить, что она будет делать после предстоящей катастрофы. Да, перед этим она была вынуждена наблюдать, как Дамон унижает Стефана у стен общежития, но она сомневалась, что сможет перенести то, что произойдет сейчас.
Но когда она посмотрела на них снова, то увидела, что Мэтт стоит в дюжине ярдов от Дамона, мрачный, с побелевшим лицом, но живой и на ногах. Он собирался опять налететь на Дамона.
А Елена... не могла бежать. Она понимала, что этот вариант, может быть, самый лучший: да, на какое‑то время Дамон отвлечется на Мэтта, но очень скоро его внимание переключится на нее, и он за ней погонится.
Но она не была уверена. Она не была уверена, что, отвлекшись на Мэтта, пусть и ненадолго, Дамон не убьет его; не была уверена, что сумеет убежать на достаточно большое расстояние, чтобы Дамон не сумел быстро ее поймать, а потом, не торопясь, заняться Мэттом снова.
Тем более что речь идет об этом Дамоне, жестоком и беспощадном.
Должен же быть хоть какой‑то выход... она чуть ли не физически ощущала, как в ее голове крутятся мысли.
А потом она увидела.
Да, так ничего не выйдет...
А как выйдет?
Мэтт действительно ринулся на Дамона еще раз, и теперь, когда он несся на него, гибкий и сильный, неудержимый и быстрый, как атакующая змея, – она увидела, что сделал Дамон. Дамон просто отступил на шаг точно в тот момент, когда Мэтт собирался врезаться в него плечом. Мэтт по инерции пробежал дальше, а Дамон развернулся и снова стоял лицом к нему. Потом он поднял эту чертову сосновую ветку. У ветки был обломан конец – там, где Мэтт наступил на нее.
Дамон, нахмурившись, посмотрел на палку, потом, пожав плечами, поднял ее вверх... и тут оба застыли. Нечто, брошенное откуда‑то сбоку, проплыло в воздухе и упало на землю между ними. Это «нечто» лежало там, ерошась на ветру.
Это была бордовая с синим рубашка.
Оба парня медленно повернулись к Елене, которая стояла в белой кружевной блузке. Она немного подрагивала и обнимала себя за плечи. Было необычно холодно для этого времени суток.
Дамон очень медленно опустил сосновую ветку.
– Твоя inamorata спасла тебя, – сказал он Мэтту.
– Я знаю, что это значит, и это неправда, – сказал Мэтт. – Она мой друг, а не любовница.
Дамой улыбнулся отсутствующей улыбкой. Елена чувствовала его взгляд на своих обнаженных руках.
– Что ж... двинемся дальше, – сказал он.
Елена не удивилась. Ей было тошно, но она не удивилась. Точно так же не удивилась она, увидев красную вспышку в глазах Дамона, переводившего взгляд с нее на Мэтта и обратно. Эта вспышка, казалось, отразилась на внутренней поверхности его темных очков.
– Значит, так, – сказал он Елене. – Думаю, мы положим тебя на этот камень, чтобы ты полулежала на нем. Но перед этим... еще один поцелуй, – он снова посмотрел на Мэтта. – Делай, что тебе говорят, Мэтт; ты просто зря тратишь время. Пожалуй, сделаем так: сначала ты целуешь ее волосы, потом она запрокидывает голову, и ты целуешь ее шею, а она обнимает тебя за плечи...
«Мэтт,– подумала Елена. – Дамон сказал „Мэтт"». Слово проскользнуло так легко, так невинно. И внезапно весь ее разум словно завибрировал в унисон какой‑то одной музыкальной ноте. И то, о чем пела эта нота, не было шокирующим, потому что, непонятно откуда, на подсознательном уровне, она и так это знала...
Это не Дамон.
Это не тот Дамон, которого она знала уже... неужели всего девять‑десять месяцев? Она знала его, когда была человеком, когда одновременно отвергала и желала его в равной степени, а он, судя по всему, любил ее больше, когда она его отвергала.
Она знала его, когда была вампиром, когда всем своим существом тянулась к нему, а он заботился о ней, как о ребенке.
Она знала его, когда была духом, когда столь многому научилась, побывав за пределами жизни.
Он был развратником, он умел быть бессердечным, он шагал по жизням своих жертв, он был для них катализатором, менял других людей, оставаясь при этом все тем же. Он обманывал людей, сбивал их с толку, использовал их... и они ничего не могли с этим поделать, потому что его обаяние было поистине дьявольским.

И он ни разу не нарушил данного слова. У нее была железная уверенность, что это было не осознанным решением, а просто органичной частью его натуры, это лежало так глубоко в подсознании, что он и сам ничего не мог поделать с этой чертой. Он просто не мог нарушить слова. Скорее умер бы с голода.
Дамой тем временем продолжал говорить с Мэттом. Он давал инструкции:
– ...а потом снимаешь с нее...
Так как же насчет его обещания охранять ее, защищать от любой угрозы?
Теперь он обращался к ней:
– Поняла, когда, надо запрокинуть голову? После того как он...
– Кто ты такой?
– Что?
– Ты слышал. Кто ты такой? Если ты действительно разговаривал со Стефаном перед тем, как он ушел, и пообещал заботиться обо мне, всего этого не произошло бы. Да, ты мог бы сделать какую‑нибудь гадость Мэтту, но только не у меня на глазах. Ты не... Дамон не настолько глуп. Он знает, что значит «охранять». Он знает, что, когда я вижу, что Мэтту больно, так же больно становится и мне. Ты не Дамон. Кто ты такой?
Сила и достойная гремучей змеи стремительность Мэтта не сработали. Может быть, сработает другое? Говоря, Елена медленно приближалась к лицу «Дамона». Теперь одним движением она сорвала с него темные очки.
На нее смотрели красные, как свежая кровь, глаза.
– Что ты сделал? – шепотом спросила Елена. Что ты сделал с Дамоном?
Мэтт был слишком далеко и не мог ее услышать, но он медленно перемещался, стараясь привлечь ее внимание. Ей безумно хотелось, чтобы он сорвался с места и бежал. Находясь тут, он превращается в дополнительный инструмент, при помощи которого стоящее перед ней существо может ее шантажировать.
Словно бы не спеша, некто в облике Дамона наклонился и выхватил у нее из рук свои темные очки. Это произошло слишком быстро, чтобы она могла что‑то сделать.
Потом он больно схватил ее за запястье.
– Для вас обоих будет лучше, если вы будете более сговорчивыми, – непринужденно сказал он. – Вы, похоже, даже не понимаете, что может случиться, если я рассержусь.
Рука, схватившая ее за запястье, тянула ее вниз, чтобы она встала на колени. Елена решила не поддаваться. Но, к сожалению, тело отказывалось ее слушаться; оно посылало настойчивые сигналы боли ее разуму; сигналы об агонии, пылающей, мучительной агонии. Ей казалось, что она сможет игнорировать их – пусть уж лучше он сломает ей руку. Но она ошиблась. В какой‑то момент ее разум накрыла черная нелепа, и следующее, что она осознала, – это что она стоит на коленях, а ее рука болит, как от ожога, и, по ощущениям, распухла втрое.
– Человеческие существа слабосильны, – презрительно сказал лже‑Дамон. – И тебе с этим ничего не поделать. Перед тем как спорить со мной, стоило подумать головой.
«Не Дамон», – подумала Елена с такой яростью, что было странно, что самозванец ее не услышал.
– Хорошо, – продолжал голос Дамона у нее над головой так бодро, словно просто высказывал соображения. – Ты садишься вон на тот камень и откидываешься назад, а ты, Мэтт... Что, если ты просто пойдешь в этом направлении, глядя ей в лицо? – Он говорил голосом вежливого руководителя, но Мэтт, пропустив его слова мимо ушей, уже оказался рядом с Еленой и смотрел на отпечатки пальцев у нее на запястье так, словно не верил своим глазам. – Мэтт встает, Елена садится, кто не слушается, получает но полной программе. Развлекайтесь, детки, – в руке «Дамона» снова оказалась миниатюрная камера.
Мэтт вопросительно посмотрел на Елену. Елена перевела взгляд на самозванца и сказала, отчетливо выговаривая каждое слово:
– Кто бы ты ни был, пошел к черту.
– Уже ходил и играл с ним в карты, – жизнерадостно отрапортовало существо в облике Дамона. Он улыбнулся Мэтту улыбкой, одновременно ослепительной и жуткой. Потом покачал в воздухе сосновой веткой.
Мэтт не отреагировал. Он стоял с каменным лицом, ожидая, когда ударит боль.
Елена с трудом поднялась на ноги и встала рядом с Мэттом. Так, плечом к плечу, они смогут сражаться с лже‑Дамоном.
А «Дамон» на миг, кажется, вышел из себя:
– Делаете вид, что не боитесь меня? Значит, будете бояться. Будь у вас хоть капля мозгов, вы бы уже боялись.
Он с угрожающим видом сделал шаг к Елене:
– Почему ты меня не боишься?
– Кто бы ты ни был, ты просто хулиган‑переросток. Ты сделал больно Мэтту. Ты сделал больно мне. Не сомневаюсь, что ты можешь убить нас обоих. Но хулиганов мы не боимся.
– Будете бояться, – голос Дамона упал и превратился в зловещий шепот, – Вот подождите.
И точно в тот момент, когда что‑то зазвенело в ушах Елены, что‑то, что уговаривало ее вслушаться в последние слова, найти связь – кто так говорил? – пришли боль.
Боль ударила ее под колени. Сейчас Елена не простояла на коленях, она пыталась свернуться в калачик, пыталась обвиться вокруг агонии. Способность разумно рассуждать исчезла, будто ее никогда не было. Она чувствовала, что рядом стоит Мэтт, что он пытается держать ее, но общаться с ним она могла не больше чем, к примеру, взлететь. Она затряслась и повалилась на бок, как от судорог. Весь ее мир свелся к этой боли, а голоса она слышала так, словно они звучали где‑то далеко.
– Перестань! – Голос Мэтта был безумным. – Перестань! Ты спятил? Это же Елена, черт возьми! Ты хочешь убить Елену?
Потом прозвучал голос Дамона‑самозванца – хладнокровный, он давал совет:
– На твоем месте я бы не стал больше этого делать.
И единственный звук, который издал Мэтт, был крик первобытной ярости.

– Кэролайн! – Разъяренная Бонни ходила взад‑вперед по комнате Стефана, пока Мередит возилась за компьютером. – Как у нее хватило наглости?
– У нее не хватило бы наглости напакостить Стефану или Елене в открытую – она дала клятву, – сказала Мередит. – Вот она и придумала это, чтобы напакостить нам всем скопом.
– Но почему Мэтт?..
– Мэтт подходит, – сумрачно сказала Мередит. – В добавок, на беду, на телах обоих есть явственные доказательства.
– Что ты говоришь? Мэтт не мог...
– Она говорит про царапины, милая, – сказала миссис Флауэрс. Вид у нее был печальным. – Царапины, которые остались от того жука с острыми зубами. После моего компресса раны затянулись, и сейчас они вполне сойдут за царапины от девичьих ногтей. А отметина на шее... – миссис Флауэрс деликатно откашлялась. – В наши дни это называлось «укус любви». Почему не предположить, что это была романтическая встреча, которая закончилась насилием? Нет, я не хочу сказать, что ваш друг сделал бы что‑нибудь подобное.
– И вспомни, как выглядела Кэролайн, когда мы ее видели, Бонни, – сухо добавила Мередит. – Я не про то, что она ползала на четвереньках – не сомневаюсь, что сейчас она ходит по‑человечески. Я про ее лицо. У нее наливался синяк под глазом, и опухла щека. По времени вполне подходит.
У Бонни было ощущение, что все остальные в своих размышлениях опережают ее на два шага.
– Что значит «по времени»?
– Жук напал на Мэтта ночью. Наутро позвонил шериф и поговорил с ним по телефону. Мэтт признался, что мать не видела его всю ночь, и кто‑то из соседского патруля заметил, как Мэтт подъехал к своему дому и отключился.
– Он отключился из‑за яда жука. Он отбивался от малаха!
– Это знаем мы. Но скажут – скажут! – что он вернулся после того, как пытался изнасиловать Кэролайн. Ее мать вряд ли сможет дать показания – ты сама видела, в каком она состоянии. И кто тогда подтвердит, что Мэтт не был в доме у Кэролайн? Тем более что он якобы заранее все запланировал.
– Мы подтвердим. Мы поручимся за него... – Бон ни неожиданно осеклась. – Нет; они скажут, что это случилось после того, как он уехал. И все равно – это же все неправда. – Она снова стала мерить шагами комнату, – Я видела одного из этих жуков совсем близко, и он был в точности такой же, как рассказывал Мэтт...
– А что от него осталось? Ничего. Кроме того, они скажут, что ты подтвердишь что угодно, лишь бы его выгородить.
Бонни больше не могла бессмысленно расхаживать по комнате. Надо бежать к Мэтту и предупредить его – если они вообще сумеют найти его или Елену.
– Я думала, это ты не хочешь ждать ни минуты, и намерена мчаться их искать, – укоризненно сказала она Мередит.
– Да, я так и собиралась. Но мне надо было кое‑что проверить – и, кроме того, хотелось еще раз попробовать прочесть эту страницу, которую могут прочитать только вампиры. Сайт «Ши‑но‑Ши». Но я делала с настройками экрана все, что только могло прийти в голову. В общем, если тут что‑то и есть, мне этого не прочитать.
– Значит, не надо больше тратить на это время, – Сказала миссис Флауэрс. – Надевай куртку, милая. На чем мы едем – на Желтом экипаже?
На секунду в воображении Бонни мелькнула безумная картина: гужевая повозка, что‑то вроде кареты Золушки, только не в форме тыквы. Но потом она вспомнила, что видела принадлежащую миссис Флауэрс модель Т – желтого цвета – стоящую в здании, которое; скорее всего, было старыми конюшнями при общежитии.
– Когда мы шли пешком, результат оказался лучше, чем на машине – что у нас, что у Мэтта, – сказала Мередит, напоследок яростно щелкнув какой‑то переключатель на мониторе. – Мы мобильнее, чем... господи боже! Получилось!
– Что получилось?
– Веб‑сайт. Сама посмотри.
Бонни и миссис Флауэрс подошли к компьютеру. На светло‑зеленом экране были тонкие, едва заметные темно‑зеленые буквы.

– Но как ты это сделала? – требовательно спросила Бонни, наклонившись, чтобы взять со стола блокнот и ручку и переписать то, что они увидели.
– Сама не знаю. Просто покрутила последний раз цветовые настройки. Я уже пробовала жать на кнопки режима энергосбережения, низкий уровень заряда, пробовала менять настройки разрешения и контрастности – и все это во всех возможных комбинациях.
Они впились взглядом в экран.

Надоел лазурит?
Мечтаешь об отпуске на Гавайях?
Тошнит от жидкой диеты?
Загляни к нам в Ши‑но‑Ши

Ниже было небольшое рекламное объявление о месте под названием «смерть смерти», где вампиры могут избавиться от своего проклятия и снова стать людьми. И был адрес. Там была только улица – непонятно в каком штате, не говоря уж о городе. Но в любом случае это был ключ.
– Стефан не называл никаких адресов, – сказала Бонни.
– Может, просто не хотел путать Елену, – мрачно сказала Мередит. – А может быть, когда он смотрел эту страницу, адреса еще не было.
Бонни поежилась.
– «Ши‑но‑Ши».   Мне от одного названия не по себе. И не смейся надо мной, – сердито добавила она, обращаясь к Мередит. – Не забывай, что написал Стефан: надо доверять моей интуиции.
– Никто не смеется, Бонни. Нам нужно найти Елену и Мэтта. Что об этом говорит твоя интуиция?
– Она говорит, что мы вляпаемся в крупные неприятности, а Мэтт с Еленой в них уже вляпались.
– Забавно, потому что мое благоразумие говорит то же самое.
– Готовы? – Миссис Флауэрс раздала фонарики.
Мередит включила свой и убедилась, что у него сильный яркий свет.
– Поехали, – сказала она, машинально выключая лампу Стефана.
Бонни и миссис Флауэрс прошли за ней вниз по лестнице, вышли из дома и оказались на дороге, по которой они не так давно мчались сломя голову. У Бонни бешено колотилось сердце, а слух настроился на то, чтобы уловить самый слабый звук «уип‑уип». Но в Старом лесу было абсолютно темно – если не считать света фонариков – и царила зловещая тишина. Даже пение птиц не нарушало тишину безлунной ночи.
Они зашли в лес и через минуту исчезли в нем.

Мэтт очнулся. Он лежал на боку и в первую секунду не мог понять, где находится. Под открытым небом. На земле. Что это – пикник? Поход? Он уснул?
Он пошевелился, по его телу огненным фонтаном разлилась боль, и он вспомнил все.
«Этот поддонок мучил Елену», – подумал он.
Мучил Елену.
Тут что‑то не сходится. Дамон никогда так не сделал бы. Что такого могла сказать ему Елена под конец, что он так разозлился?
Эта мысль не давала ему покоя, но у него не было ответа – как и в случае с письмом Стефана в дневнике Елены.
Потом Мэтт выяснил, что может двигаться, хотя и очень медленно. Он оглянулся, осторожно поворачивая голову, пока не увидел Елену. Она лежала неподалеку от него, как сломанная кукла. Мэтту было больно и отчаянно хотелось пить. С ней, видимо, происходит то же самое. Первым делом надо отвезти ее в больницу: мышечные сокращения, вызванные такой сильной болью, могут сломать руку или даже ногу. И уж по крайней мере вызвать растяжение или вывих. Не говоря уж о том, что Дамон растянул ей запястье.
Это говорила практичная часть его сознания. Но вопрос, который не выходил у него из головы, заставлял его чувствовать полное недоумение.
Он сделал Елене больно? Так же больно, как мне? Я не верю. Да, он больной, он псих, но я никогда не слышал, чтобы он делал больно девушкам. И уж тем более – Елене. Никогда. А что касается меня... если он сделает со мной тоже, что сделал со Стефаном, он убьет меня. Я не вампир с их неуязвимостью.
Я должен вытащить отсюда Елену до того, как он меня убьет. Я не могу оставлять ее с ним.
Шестое чувство подсказывало ему, что Дамон по‑прежнему где‑то рядом. Он не ошибся: послышался шум, Мэтт резко повернул голову, и прямо перед ним оказался размытый и подрагивающий черный ботинок. Размытым и дрожащим он был из‑за того, что Мэтт повернулся слишком быстро, но с той же стремительностью, с какой он повернулся, его лицо вжалось в землю и сосновые иглы.
Из‑за ботинка. Ботинок давил ему на шею, глубже впечатывая его лицо в грязь. Мэтт яростно зарычал и обеими руками схватил ногу выше ботинка, стараясь найти точку опоры и отшвырнуть Дамона. Но хотя он и смог уцепиться за гладкую кожу ботика, подвинуть ее в каком‑либо направлении оказалось невозможно. Казалось, будто вампир в ботинке обладал умением становиться железным. Мэтт чувствовал, как выступают у него на шее сухожилия, как наливается кровью лицо, и напрягаются мускулы под рубашкой, пока он отчаянно пытается сдвинуть Дамона с места. Наконец, обессиленный, с тяжело вздымающейся грудью, он замер.
И в тот же самый миг ботинок поднялся. Именно тогда – сообразил Мэтт – когда он слишком вымотался, чтобы поднять голову. Он сделал нечеловеческое усилие и все‑таки приподнял ее на несколько дюймов.
Ботинок подцепил его подбородок и приподнял его голову чуть выше.
– Досадно, – сказал Дамой с презрением, от которого Мэтт пришел в ярость. – Вы, человеческие существа, такие хилые. С вами совсем неинтересно играть.
– Стефан... вернется, – с трудом выговорил Мэтт, глядя на Дамона с того места, где он вынужденно униженно лежал на земле, – Стефан тебя убьет.
– А знаешь что, – сказал Дамон беспечно, – у тебя лицо с одной стороны выглядит черте как. Все в царапинах. Тебе надо играть Призрака оперы.
– А если не он, то я. Не знаю как, но я тебя убью. Обещаю.
– Поосторожнее с обещаниями.
Как раз в тот момент, когда рука Мэтта восстановилась настолько, что он мог опереться на нее, – как раз в этот момент, с точностью до миллисекунды, Дамон наклонился к нему, больно схватил за волосы и вздернул его голову вверх.
– Стефан, – сказал Дамон, глядя Мэтту прямо в глаза и силой заставляя Мэтта смотреть на него снизу вверх, как тот ни старался отвернуться, – был сильным всего несколько дней, пока пил кровь очень сильного духа, еще не приспособившегося к жизни на земле. А сейчас – ты посмотри на нее, – он крепче, еще больнее сжал волосы Мэтта. – Дух как дух. Валяется в грязи. А Сила вернулась туда, где ей и положено быть. Ты понял? Ты понял, мальчик?
Мэтт смотрел на Елену.
– Как ты посмел? – прошептал он.
– Я сделал это, чтобы показать, что бывает с теми, кто мне перечит. Неужели ты считаешь, что я должен был поступить как сексист и оставить ее без урока? – Дамон улыбнулся. – Надо идти в ногу со временем.
Мэтт не отвечал. Ему надо было вытаскивать Елену.
– Беспокоишься о девчонке? Она же притворяется – знаешь, как это делают опоссумы. Надеется, что я не трону ее и вплотную займусь тобой.
– Ты врешь!
– Значит, придется вплотную заняться тобой. Кстати, если говорить о том, чтобы идти в ногу со временем. Если не обращать внимания на царапины и все прочее, ты – очень симпатичный молодой человек.
В первый момент Мэтт ничего не понял. Потом до него дошел смысл слов Дамона; он почувствован, как кровь леденеет в его жилах.
– Как вампир, я могу дать заключение квалифицированное и беспристрастное. Вдобавок, как вампир, я умираю от жажды. Здесь есть ты. Здесь есть девушка, которая продолжает притворяться, будто лежит без чувств. Не сомневаюсь, что ты понимаешь, к чему я веду.
«Я тебе верю, Елена, – подумал Мэтт. – Он лжец и всегда будет лжецом».
– Пей мою кровь, – устало сказал он.
– Уверен? – Теперь голос Дамона был заботливым. – Если будешь сопротивляться, будет очень больно.
– Не тяни резину.
– Как скажешь, – Дамой легким движением опустился на одно колено, одновременно дернув Мэтта за волосы и заставив его поморщиться. Еще один рывок – и Мэтт лежал на колене у Дамона с запрокинутой головой и выгнутой и обнаженной шеей. Еще никогда в жизни Мэтт не чувствовал себя таким беззащитным, таким беспомощным, таким уязвимым.
– Ты всегда можешь передумать,– издевательски сказал Дамон.
Мэтт закрыл глаза, упрямо не говоря ни слова.
И все‑таки в самый последний момент, когда Дамон с торчащими клыками уже склонился над ним, пальцы Мэтта почти непроизвольно, словно его тело действовало само по себе, сжались в кулак, и Мэтт неожиданно, внезапно выбросил кулак вперед, чтобы нанести сокрушительный удар по виску Дамона. Но... стремительно, как змея, Дамон поднял руку и почти непринужденным движением перехватил кулак Мэтта, сжал его железной хваткой – а острые, как бритвы, клыки тем временем вскрыли вену на горле Мэтта, губы часто задвигались, припав к его шее, всасывая и поглощая брызнувшую фонтаном кровь.
Елена – она пришла в себя, но не могла двинуться с того места, где упала, не могла издать ни звука, не могла повернуть голову – была вынуждена слушать весь этот разговор, была вынуждена слушать стон Мэтта, когда у того против воли забирали его кровь, а он до последнего сопротивлялся.
А потом она кое‑что поняла, и ее страх стал так силен, что она едва не потеряла сознание.

26

Энергетические линии. О них говорил Стефан, а поскольку мир духов по‑прежнему оказывал на нее влияние, она без труда видела их. Теперь, все еще лежа на боку, она собрала всю оставшуюся у нее Силу, направила ее к глазам и посмотрела на землю.
Именно от этого ее сознание посерело от ужаса.
Везде, сколько хватало взгляда, она видела линии, которые тянулись со всех сторон и переплетались здесь. Толстые линии, фосфоресцирующие холодным светом; линии потоньше, светящиеся тускло, как поганки в погребе; совсем тонкие линии, похожие на безупречно ровные трещины на внешней оболочке мира. Они были похожи на вены, артерии и нервы, находящиеся под самой кожей огромного животного – поляны.
Неудивительно, что поляна была похожа на живое существо. Елена лежала на плотном узле энергетических линий. А если предположить, что на кладбище клубок еще гуще, становилось страшно даже представить, что там творится.
И если Дамон нашел какой‑то способ использовать их энергию... неудивительно, что он стал совсем другим – высокомерным, непобедимым. С того момента, как он отпустил ее, чтобы выпить крови Мэтта, она все время встряхивала головой, словно надеялась вытряхнуть из нее чувство унижения. Теперь она остановилась – ей надо было найти способ воспользоваться этой Силой. Должен быть какой‑то способ.
Серая муть перед глазами не исчезала, и в конце концов Елена поняла: это не потому, что у нее кружится голова, а потому, что становится темно, – вокруг поляны сгущались сумерки, и на поляну вползала настоящая тьма.
Елена снова попыталась встать, и на этот раз у нее получилось. Почти мгновенно к ней протянулась рука, и она машинально ухватилась за нее, позволяя ей помочь себе подняться.
Перед ней был... Дамон или какое‑то существо, завладевшее его телом, его внешностью. Уже почти совсем стемнело, но он по‑прежнему был в больших очках. Елена ничего не могла прочитать по той части его лица, которую не скрывали очки.
– А теперь, – сказало существо в темных очках, – ты пойдешь со мной.
Сумерки сгущались, они стояли на поляне, и эта поляна была живым существом.
Это было... дурное место. Елена боялась этой поляны так, как не боялась ни одного человека или другого живого существа. Поляна отзывалась на все зловещим эхом, и Елена не могла заткнуть уши, чтобы не слышать этого эха.
«Думай, думай как следует», – твердила она себе.
Ей было безумно страшно за Мэтта; она боялась, что Дамон выпил у него слишком много крови или просто заигрался со своей игрушкой и сломал ее.
И она боялась того, кто стоял перед ней в облике Дамона. А еще она боялась влияния, которое это место могло оказать на настоящего Дамона. Окружающий лес мог повлиять на вампира лишь одним способом – причинить ему боль. А может быть, настоящему Дамону сейчас больно внутри того, кто завладел его телом? И если он осознает хоть что‑то из происходящего сможет ли он отделить эту боль от той боли и раздражения, которые связаны у него со Стефаном?
Она не знала. Но она знала, что у Дамона было ужасное выражение глаз, когда Стефан выгнал его из общежития. И еще она знала, что в лесу обитают малахи – существа, способные управлять разумом людей. Она боялась – всей душой боялась – что сейчас малах использует Дамона, делая самые темные его желания еще тем нее, превратив его в какого‑то ужасного злодея, каким он никогда не был даже в худших своих проявлениях.
Но она не была уверена ни в чем. Откуда ей знать – а нет ли за малахами кого‑то другого, кого‑то, кто управляет самими малахами? Внутренний голос подсказывал ей, что дела могли обстоять именно так, и что Дамон, возможно, даже не представляет себе, чем сейчас занято его тело, – но, может быть, она сама себе это внушила в надежде на лучшее?
Единственное, что она ощущала отчетливо, – это что все вокруг кишело маленькими злобными тварями. Она чувствовала, что они окружили поляну, эти твари, похожие на насекомых, и одна из которых напала на Мэтта. Они были вне себя от возбуждения, они крути ли своими усиками, издавая звук, похожий на звук вертолета.
Управляют ли они сейчас Дамоном? Бесспорно одно: он никогда не вытворял с человеческими существами того, что сделал сейчас с ними. Ей надо сделать так, чтобы все они втроем ушли отсюда. Это место было больным, зараженным. В Елене снова всколыхнулась тоска по Стефану – скорее всего, он бы знал, что делать в такой ситуации.
Она медленно повернулась к Дамону и посмотрела на него.
– Можно я кому‑нибудь позвоню, чтобы сюда пришли и помогли Мэтту? Я боюсь оставлять его здесь; боюсь, что они найдут его.– Заодно пусть знает: она в курсе, что они скрываются во мхах и в зарослях рододендронов и горного падуба.
Дамон помедлил с ответом. Кажется, он обдумывал ее слова. Потом покачал головой.
– Не будем давать им слишком много подсказок относительно твоего местонахождения, – сказал он весело. – Это будет интересный эксперимент – найдут ли его малахи, и что будет, если найдут.
– Я не вижу здесь ничего интересного, – голос Елены был ледяным. – Мэтт мой друг.
– И все‑таки пока мы оставим его здесь. Я тебе не доверяю. Даже если ты передашь сообщение для Мередит или Бонни через меня, и я отправлю его со своего мобильника.
Елена не ответила. Строго говоря, он был прав. Когда‑то, узнав, что за Еленой охотится Дамон, они с Мередит и Бонни придумали сложный шифр, состоящий из невинных на первый взгляд фраз. Это было еще в прошлой жизни – в случае с Еленой в буквальном смысле,– но она все еще помнила его.
Не говоря ни слова, она пошла за Дамоном к «феррари».
Она отвечает за Мэтта.
– Ты почему‑то совсем не споришь со мной, и я не знаю, что сейчас у тебя на уме.
– У меня на уме вот что: почему бы нам наконец не перейти к делу? Если ты скажешь мне, в чем оно заключается, – сказала она смело. Смелее, чем чувствовала себя.
– А это зависит от тебя, – проходя мимо Мэтта, Дамон пнул его под ребра. Он обходил поляну, которая словно бы уменьшилась в размерах, по кругу, и Елена оставалась за пределами этого круга. Елена сделала несколько шагов по направлению к Мэтту – и поскользнулась. Она не поняла, как это произошло. Может быть, гигантское животное выдохнуло. А может быть, под ногами просто оказались скользкие сосновые иглы.
Но получилось так, что секунду назад она шла к Мэтту – а в следующий миг ее нога поехала в сторону, и Елена полетела на землю, потому что ей было не за что ухватиться, чтобы задержать падение.
А потом она оказалась в мягких объятиях неторопливого Дамона. Столетия виргинской вежливости дали о себе знать, и она машинально сказала:
– Спасибо.
– С удовольствием.
Да, подумала она. Чистая правда. Его удовольствие – вот единственное, что имеет значение.
Именно тут она поняла, что они приближаются к ее «ягуару».
– Нет, не надо, – сказала она.
– Нет, надо – если я не возражаю, – отозвался он. – Ты же не хочешь, чтобы твой друг Мэтт помучился еще раз. Учти, что рано или поздно его сердечко все‑ таки не выдержит.
– Дамон, – она вырвалась из его рук и встала на ноги. – Я ничего не понимаю. Ты никогда не вел себя так. Бери что хочешь и уходи.
Он посмотрел на нее в ответ.
– Именно это я и делаю.
– Если ты хочешь взять мою кровь, – как ни стараясь, она не смогла скрыть дрожь в голосе, – меня не надо никуда увозить. А Мэтт ничего не узнает. Он без сознания.
Какое‑то время на поляне царила тишина. Мертвая тишина. Ночные птицы и сверчки умолкли. И вдруг Елена почувствовала себя так, словно во время катания на американских горках кабинка ухнула вниз, а ее желудок и прочие органы еще остались наверху. Потом Дамон сформулировал все это словами:
– Я хочу тебя. В исключительное владение.
Елена попыталась взять себя в руки, попыталась сохранить ясность рассудка, справиться с обволакивавшим его туманом.
– Ты знаешь, что это невозможно.
– Я знаю, что со Стефаном это было возможно. Когда ты была с ним, ты не думала ни о чем, кроме него. Ты не видела, не слышала, не чувствовала ничего, кроме него.
Теперь все тело Елены покрылось гусиной кожей. Стараясь говорить внятно, несмотря на то что у нее сдавило горло, она произнесла:
– Дамон. Ты что‑то сделал со Стефаном?
– С какой стати?
Очень медленно Елена проговорила:
– Мы оба знаем, с какой.
– Ты хочешь сказать, – Дамон начал непринужденно, но, чем дальше, тем яростнее становился его голос. Он схватил ее за плечи.– С такой стати, чтобы ты не видела ничего, кроме меня, не слышала ничего, кроме меня, не думала ни о чем, кроме меня?
По‑прежнему спокойно, стараясь обуздать свой страх, Елена ответила:
– Сними очки, Дамой.
Дамон посмотрел вверх, потом по сторонам, словно хотел убедиться, что уже ни один луч солнца не прорвется через окружающую их зелень. Потом одной рукой он освободился от очков.
Елена вглядывалась в глаза, такие темные, что невозможно было различить, где зрачок, а где радужная оболочка. Она повернула в своем мозге какой‑то переключатель так, что все ее чувства настроились на лицо Дамона, на его выражение, на циркулирующую по нему Силу.
Глаза оставались черными, как глубины необследованной пещеры. Красного света не было. Впрочем, на этот раз у него было время, чтобы подготовиться.
Я верю в то, что видела перед этим, подумала Елена. Видела собственными глазами.
– Дамон, я сделаю все, что ты захочешь. Все. Но ты должен ответить мне. Ты что‑то сделал со Стефаном?
– Когда Стефан уходил, в нем еще было полным‑полно твоей крови, – напомнил Дамон и, прежде чем она успела возразить, продолжил: – И, чтобы дать четкий ответ на твой вопрос – я не знаю, где он сейчас. Даю слово. Но в любом случае то, что ты успела подумать перед этим, – чистая правда, – прибавил он, когда Елена попыталась отступить на шаг, освободиться от его рук, схвативших ее за плечи, – Я – единственный, Елена. Единственный, кого ты так и не сумела покорить. Единственный, кем ты так и не научилась управлять. Любопытно, правда?
Несмотря на свой страх, Елена впала в ярость:
– Тогда зачем ты издевался над Мэттом? Он просто мой друг. Он не имеет к этому никакого отношения.
– Просто друг?
Дамой начал смеяться – зловеще, так, как смеялся перед этим.
– По крайней мере я знаю, что он никак не связан с исчезновением Стефана, – отрезала Елена.
Дамон повернулся к ней, но на поляне было уже так; темно, что она не смогла понять, что выражает его лицо.
– А кто сказал, что я имею к этому отношение? Просто я собираюсь воспользоваться подвернувшейся возможностью, – он легко поднял Мэтта, а второй рукой подхватил что‑то, блеснувшее серебром.
Ее ключи. Из кармана джинсов. Естественно, он вытащил их, когда она лежала без сознания.
По его голосу она тоже ничего не могла понять, кроме того, что он был горьким и мрачным – как и всегда, когда он говорил о Стефане.
– В его жилах текла твоя кровь. В последний раз, когда я его видел, я не смог бы его убить, даже если бы попытался, – добавил он.
– Ты пытался?
– Нет. В этом тоже даю слово.
– И ты не знаешь, где он?
– Не знаю, – он взвесил Мэтта на руке.
– Что ты собираться делать?
– Я собираюсь взять его с нами. Он будет гарантией того, что ты будешь хорошо себя вести.
– Так не пойдет, – спокойно и с расстановкой сказала Елена. – Это дело касается только нас двоих. Ты и так достаточно над ним поиздевался. – Она моргнула и снова чуть не закричала, потому что Дамон слишком быстро оказался совсем рядом с ней. – Я сделаю все, что ты захочешь. Ты слышишь – все. Но только не здесь, под открытым небом, и не в присутствии Мэтта.
«Ну давай же, Елена, – думала она. – Ты всегда умела вести себя как девушка‑вамп. Ты могла вести себя так с любым парнем – неужели ты разучилась делать это только потому, что перед тобой настоящий вампир?»
– Увези меня куда‑нибудь, – сказала она мягко, сплетя пальцы своей руки с пальцами его свободной руки, – но только в «феррари». Я не хочу ехать в своей машине. Увези меня в «феррари».
Дамон подошел к «феррари», открыл багажник и заглянул в него. Потом посмотрел на Мэтта. Было очевидно, что высокий и крепкий парень не поместится в багажник... По крайней мере с обеими руками и ногами.
– Даже не думай, – сказала Елена. – Положи его в «ягуар» и оставь ключи в машине, и он будет в безопасности – закрой его внутри. – Елена от всей души молила Бога, чтобы то, что она сказала, было правдой.
Секунду Дамон ничего не отвечал, а потом поднял голову и улыбнулся такой лучезарной улыбкой, что Елена прекрасно увидела ее и в темноте.
– Ладно, – сказал он и бросил Мэтта на землю. – Но если ты попытаешься сбежать, пока я двигаю машины, я его перееду.
«Эх Дамон, Дамон, неужели ты так никогда и не поймешь? Люди не поступают так со своими друзьями», – думала Елена, пока Дамон отгонял «феррари», потом подгонял на поляну «ягуар» и укладывал туда Мэтта.
– Так, – тихо и кротко сказала она. Она боялась смотреть на Дамона. – Теперь скажи, чего ты хочешь.
Дамон изогнулся в чрезвычайно галантном поклоне, одновременно показав на «феррари». Елена не знала, что случится, когда они сядут в машину. Если бы Дамон был обычным насильником... если бы ей не надо было думать о Мэтте... если бы она не боялась леса еще больше, чем Дамона...
После секундного колебания она села в машину Дамона.
Оказавшись в машине, Елена вытащила из джинсов сорочку, чтобы не было заметно, что она не пристегнула ремень безопасности. Она сомневалась, что Дамон вообще когда‑нибудь пристегивался, блокировал двери и так далее. Все эти предосторожности были не для него. А теперь она молилась, чтобы он отвлекся на другое.
– Серьезно, куда мы едем, Дамон? – спросила она, когда он залез в машину.
– Для начала давай‑ка разок на дорожку, – сказал Дамон делано игривым тоном.
Елена ожидала чего‑то в этом роде. Она безропотно сидела, пока Дамон взял ее за подбородок чуть подрагивающими пальцами и вздернул ей голову. Она закрыла глаза, когда почувствовала, как ее кожу прокусывают два острых клыка, похожих на зубы змеи. Она не открывала их, когда движения его губ у ее кровоточащей плоти участились, и он стал жадно пить. Идея Дамона – «разок на дорожку» – была именно тем, чего стоило ожидать: она подвергала опасности их обоих. Но, лишь когда Елена почувствовала, что может потерять сознание, она толкнула его рукой в плечо.
Дамон продержал ее еще несколько мучительных секунд – просто чтобы показать, кто хозяин положения, а потом отпустил. Он жадно облизывал губы, а его глаза в буквальном смысле слова сияли так, что это было видно сквозь рей‑бэны.
– Великолепно, – сказал он. – Невероятно. Почему ты...
«Давай. Скажи мне, что я как бутылка эксклюзивного виски, – подумала она. – Это прямой путь к моему сердцу».
– Теперь мы можем поехать? – строго спросила она и добавила – так, словно только что вспомнила об особенностях водительского стиля Дамона: – Будь осторожен, на дороге много резких поворотов.
Эти слова произвели именно тот эффект, на который она рассчитывала. Дамон нажал на газ, и они на бешеной скорости рванули с поляны. Машина бешено петляла по изгибам Старого леса – Елена никогда не ездила по нему с такой скоростью, и никто не решался вести автомобиль так быстро, когда она сидела на пассажирском сиденье.
И все равно это была ее дорога. Она играла здесь с самого детства. Внутри периметра Старого леса жиля всего одна семья, но дорожка, ведущая к их дому, была справа от дороги – с ее стороны – и она приготовилась. Сейчас он резко повернет налево; у следующего поворота – дорожка, ведущая к дому Дунстанов – а значит, на втором повороте она и выпрыгнет из машины.
Вдоль дороги, ведущей через Старый лес, разумеется, не было никаких тротуаров, но в этом месте по ее; краям тянулись густые заросли рододендронов и других кустов. Ей оставалось одно – молиться. Молиться, чтобы при падении она не свернула себе шею. Молиться, чтобы она не сломала руку или ногу до того, как преодолеет несколько ярдов до дорожки, ведущей к дому Дунстанов. Молиться, чтобы Дунстаны оказались дома, когда она начнет барабанить в их дверь, и молиться, чтобы они послушались ее, когда она скажет им не пускать в дом вампира у нее за спиной.
Вот он, поворот. Она не знала, почему существо в облике Дамона не может читать ее мысли, но оно явно этого не делало. Дамон ничего не говорил, а единственная мера предосторожности, которую он предпринимал, чтобы она не выпрыгнула, была высокая скорость.
Она понимала: ей будет больно. Но в любой боли самое худшее – это страх перед болью, а Елена не боялась ничего.
Когда Дамон проехал поворот, Елена потянула на себя ручку и изо всех сил ударила дверь обеими руками и ногами. Дверь распахнулась, попав под действие центробежной силы – как и ноги Елены.
От одного только удара ногами она наполовину вылетела из машины. Дамон попытался поймать ее, но в руках у него остался лишь клок ее волос. В первую секунду ей показалось, что он все равно затащит ее обратно, несмотря на то что ему не удалось ее схватить. Она два раза перевернулась в воздухе в двух футах над землей, пытаясь ухватиться за листья, ветки, кусты – за что угодно, лишь бы замедлить скорость падения. В этом месте встретились магия и физика; она все‑таки сумела это сделать, не переставая плыть на Силе Дамона, хотя и оказалась намного дальше от дома Дунстанов, чем ей хотелось.
А потом Елена ударилась о землю, и ее тело подбросило от толчка. Она изо всех сил попыталась развернуться, чтобы удар пришелся на задницу или плечо, но что‑то пошло не так, и она ударилась о землю левой пяткой – Господи! – пятка за что‑то зацепилась, тело Елены развернулось, и она врезалась коленом в бетон – Господи! Господи! – снова подскочила в воздух и упала на левую руку с такой силой, что та едва не вошла в плечо.
Уже после первого толчка в ее легких не осталось воздуха, а при втором и третьем ей пришлось со свистом втянуть его.
Мир вокруг нее вертелся и кружился, но один знак невозможно было пропустить – необычно большая ель, которую она, вылетев из машины, заметила в десяти фугах позади. По щекам Елены непроизвольно обильно текли слезы, когда она рванула ветки куста, в котором запуталась ее лодыжка, – и это тоже было неплохо. Всего несколько слезинок затуманили бы ее зрение, заставив испугаться – как это произошло во время двух последних взрывов боли, – что она потеряет сознание. Но она выбралась из машины, она была на дороге, ее глаза были чисто промыты, она видела и ель, и полоску заката прямо перед собой, и она была в полном сознании. А это означало, что, если она пойдет в сторону заката, забирая на сорок пять градусов правее, то не промахнется мимо дома Дунстанов, – дорожка, дом, амбар, поле – все опознавательные знаки окажутся в ее распоряжении, после того как она пройдет по лесу шагов двадцать пять.
Едва перестав катиться, она ухватилась за куст и поднялась на ноги, вытряхивая последние стебельки, запутавшиеся в волосах. В сознании моментально всплыли все расчеты, когда она повернулась, увидела полосу примятой травы и кровь на дороге.
Ничего не понимая, она посмотрела на свои ободранные ладони – от них не могло остаться такой большой кровавой полосы. Дело было, конечно, не в них. У нее было ободрано одно колено – точнее сказать, с него была начисто содрана кожа – прямо через джинсы – с голенью тоже было что‑то не то; там было не так много крови, но она мучительно болела, хотя Елена еще даже не пробовала ею шевелить. Обе руки были серьезно ободраны.
Разбираться, не случилось ли чего‑нибудь с плечом, было некогда. Впереди послышался визгливый звук тормозов. Господи, он останавливается. А я должна бежать, и пусть боль и страх подгоняют меня. Я использую и их.
Она приказала ногам мчаться в лес. Правая нога попуталась, а вот левая... Едва Елена разогнула ее и подавила на землю, перед глазами у нее словно засверкали бенгальские огни. Еленино внимание было обострено – даже падая, она успела заметить эту палку. Девушка пару раз перекатилась по земле – еще несколько огненных вспышек боли в голове – и дотянулась до нее. Ее словно Гид на заказ сделали так, чтобы из нее получился костыль – по длине она доставала ей до подмышки, один конец острый, второй – тупой. Она оперлась на нее левой рукой и усилием воли заставила себя подняться из грязи, в которой лежала: отталкиваясь от земли правой ногой и поддерживая себя костылем, она могла передвигаться, практически не касаясь земли левой ногой.
Падая, она снова развернулась, и ей пришлось снова поворачивать направо, но она все видела – и последние лучи закатного солнца, и дорогу за спиной. Теперь под углом в сорок пять градусов правее линии заката, подумала она. Повезло, что пострадала именно правая рука – под мышкой левой руки можно было держать костыль. По‑прежнему не медля ни мгновения, не давая Дамону ни одной лишней миллисекунды, она отправилась в выбранном направлении в лес.
В Старый лес.

27

Очнувшись, Дамон обнаружил, что сражается с рулем своего «феррари». Он ехал по узкой дороге, двигаясь прямо по направлению к линии великолепного заката, а дверь у пассажирского сиденья была открыта.
Лишь благодаря сочетанию практически моментальной реакции и идеально отлаженной системы автомобиля он сумел не съехать в одну из широких грязных канав по обе стороны однополосной дороги. Ему это удалось, и теперь закат был у него за спиной, он смотрел на длинные тени на дороге и пытался понять, что, черт побери, с ним произошло.
Он что, заснул за рулем? А дверь – почему она открыта?
А потом что‑то случилось. Тонкая как паутинка, длинная ниточка, слегка покачиваясь, засветилась в красных лучах закатного солнца. Она свисала из окошка у пассажирского сиденья – стекло было поднято, крыша опущена.
Он не стал уводить машину на обочину, остановился прямо посреди дороги и обошел машину, чтобы взглянуть на этот волос.
Когда он взял его пальцами и подержал на свету, волос стал белым. Но в тени от леса он показал свой испитый цвет – золотой.
Елена.
Едва осознав это, он вернулся в машину и дал задний ход. Что‑то выхватило из его машины Елену, да так, что на поверхности автомобиля не осталось ни одной царапины. Как это возможно?
И как ему удалось уговорить Елену прокатиться с ним? И почему он ничего не помнит? На них кто‑то напал?..
Но пока он ехал задним ходом, знаки с правой стороны от дороги рассказали ему всю историю. Елена чего‑то так испугалась, что выпрыгнула из машины – или ее что‑то вытащило. И Дамой, который уже чувствовал себя так, будто от кожи у него идет пар, знал, что во всем лесу есть, только два существа, которые могут быть в этом виноваты.
Он выслал сигнал‑разведчик, обычные круги, которые должны бы быть незаметны, и чуть не потерял управление машиной еще раз.
Merda! Сила вылетела в виде убийственного сферического залпа, и с неба стали падать птицы. Удар Силы прорезал Старый лес, пересек окружавший его Феллс‑Черч и устремился дальше, пока не затух в нескольких сотнях миль от Дамона.
Сила! Нет, Дамон был не вампиром, он был живым воплощением смерти. У него возникла смутная мысль – остановиться у обочины и подождать, пока он придет в себя. Откуда взялось столько Силы?
Стефан на его месте остановился бы, стал бы думать, беспокоиться. Дамон всего лишь кровожадно улыбнулся, нажал на газ и разослал тысячи залпов Силы, которые ливнем полились с неба, и каждый был предназначен для того, чтобы поймать существо, похожее на лисицу, которое бегает или прячется в Старом лесу.
На это ушла десятая доля секунды. Здесь. За этим кустом – кажется, он называется воронец; в общем, какое‑то сложное название. И Шиничи знал, что Дамон идет за ним.
Отлично. Дамой направил волну Силы прямо на лиса и поймал его в кеккаи – своего рода невидимый силок, который Дамой медленно и тщательно сжал вокруг брыкающегося животного. При помощи кеккаи он поднял лисицу в воздух и шмякнул оземь. После двух‑трех раз Шиничи решил не сопротивляться и притворился мертвым. Дамон ничего не имел против. Он вообще предпочел бы видеть Шиничи именно мертвым. На самом деле, а не притворно.
Наконец он остановил «феррари» между двумя деревьями и побежал к кусту, где Шиничи уже пытался справиться с петлей, чтобы принять человеческий облик.
Прищурившись и скрестив руки на груди, Дамон некоторое время наблюдал за его усилиями. Потом он чуть‑чуть ослабил петлю, чтобы Шиничи мог превратиться.
Как только Шиничи предстал перед ним в облике человека, его горло схватили пальцы Дамона.
– Где Елена, kono bakayarou? – Если ты вампир, то за свою жизнь ты успеваешь выучить много разных ругательств.
Дамон предпочитал оскорблять жертву на ее родном языке. Он назвал Шиничи всеми известными ему бранными словами, потому что тот вырывался и телепатически вызывал свою сестру. Дамон мог много чего сказать об этом по‑итальянски; в Италии прятаться за спиной младшей сестры‑двойняшки считалось... скажем так, ситуация давала большой простор для творчества.
Он почувствовал приближение другого существа, похожего на лису, – и понял, что Macao намеревается его прикончить. Она была в своем подлинном обличье – обличье китсунэ: точь‑в‑точь как тот рыжий зверь, которого он пытался переехать по дороге к Дамарис. Да, лисица, только с... два, три – всего шестью хвостами. Лишние хвосты в обычном состоянии невидимы, догадался он, аккуратно захватив ее в такой же кеккаи. Но сейчас она была готова продемонстрировать их, готова пустить в ход всю свою силу, чтобы спасти брата.
Дамон удовлетворился тем, что сдержал ее; пока она тщетно пыталась вырваться, он сказал, обращаясь к Шиничи:
– Твоя маленькая сестра дерется лучше тебя,bakayarou. А теперь приведи мне Елену.
Шиничи внезапно сменил облик и прыгнул, метя Дамону в горло, оскалив пасть и обнажив острые белые зубы. Оба противника были слишком взвинчены, в обоих слишком сильно бушевал тестостерон – а в Дамоне еще и новообретенная Сила, – чтобы дело могло обойтись без драки.
Дамон почувствовал, что зубы лиса все‑таки царапнули его горло перед тем, как он снова сжал его шею пальцами. На этот раз Шиничи показал свои хвосты – его был настоящий веер, и Дамон не стал считать, сколько их там, а просто наступил на этот веер ногой, дернув вверх тело противника. Мисао, видевшая это, завизжала от муки и злости. Шиничи бился и извивался, не отрывая золотых глаз от Дамона. Еще минута – и его позвоночник хрустнет.
– И я получу от этого удовольствие, – нежно сказал Дамон. – Потому что не сомневаюсь, что Мисао знает все, что знаешь ты. Одно обидно – ты не сможешь посмотреть, как умирает она.
Шиничи, вне себя от бешенства, казалось, был готов погибнуть и оставить Мисао на милость Дамона лишь бы не признавать себя побежденным в борьбе. Но вдруг его глаза потемнели, тело обмякло, и в сознании Дамона просочились слабые слова.
– ... больно... не могу... думать...
Дамон мрачно посмотрел на него. Стефан на его месте ослабил бы хватку, для того чтобы маленьким бедная лисичка могла подумать. Дамон же сделал короткий рывок, после чего вернул давление на прежний уровень.
– Так лучше? – с сочувствием спросил он. – Милая лисичка может думать?
– Ах ты... ублюдок...
Несмотря на всю свою ярость, Дамон неожиданно вспомнил, ради чего он все это делает.
– Что случилось с Еленой? Ее следы ведут прямо к дереву. Где она – внутри него? Тебе осталось жить несколько секунд. Говори.
– Говори, – эхом отозвался другой голос, и Дамон бросил беглый взгляд на Мисао. Он оставил ее почти без присмотра, и она нашла достаточно сил и свободного места, чтобы принять человеческий облик. Дамон бросил на нее короткий бесстрастный взгляд.
Она была тонкокостной и миниатюрной на вид и казалась обычной японской школьницей, вот только волосы у нее были такими же, как у брата, – черными с красными кончиками. Единственное отличие состояло втом, что у нее кончики были ярче и светлее – они отливали настоящим пурпуром. Пряди челки, упавшие на глаза, пылали, как огонь; алели и кончики шелковистых темных волос, ниспадавших но плечам. Это было поразительно красиво, но вызывало у Дамона только негативные ассоциации. Огонь. Опасность. Предательство.
– Скорее всего, она угодила в ловушку, – выдавил из себя Шиничи.
– В западню? – Дамон нахмурился. – В какую ловушку?
– Я отведу тебя в такое место, где ты сам все увидишь, – уклончиво ответил Шиничи.
– Кажется, миленький лисенок снова научился думать. Только знаешь, что я тебе скажу? Ни черта ты не миленький, – тихо сказал Дамон и бросил китсунэ на землю. Шиничи, мгновенно превратившись в человека, взмыл вверх, но Дамон выставил заслон, дававший лисе и человеческом облике попытку одним ударом кулака снести ему голову. Он легко увернулся и нанес ответный удар, от которого Шиничи отлетел и ударился в дерево с такой силой, что отскочил от него. Потом Дамон поднял с земли обалдевшего китсунэ (глаза у того остекленели), перебросил его через плечо и направился к машине.
– А я? – Мисао пыталась передать эти слова не со злобными, а с плаксивыми интонациями, но получилось у нее не очень убедительно.
– Ты тоже не миленькая, – беспечно сказал Дамон. Ему начинало нравиться обладание сверхсилой. – А если ты хотела спросить, когда я тебя отпущу, ответ такой: когда получу Елену. Целой, невредимой, с руками и ногами.
Он оставил ее ругающейся. Ему хотелось отвезти Шиничи в то место, про которое тот говорил, пока лиса еще не пришла в себя, и пока ей еще было больно.

Елена считала. Один шаг, два – вытащить костыль из травы, три, четыре, пять шагов – действительно, стало намного темнее, шесть, за что‑то зацепились волосы – рывок – семь, восемь шагов... черт!. Упавшее дерево. Слишком толстое, чтобы перелезть. Придется обходить. Хорошо. Направо, раз, два, три, ну и длинное же оно – семь шагов. Теперь семь шагов в обратную сторону, потом резкий поворот направо, и идем дальше. Эти шаги не в счет – хотя очень хочется – значит, всего девять. Идем прямо – дерево лежало перпендикулярно – господи, темно, хоть глаз выколи. Будем считать, что это одиннадцать...
...тут она упала. Из‑за чего поскользнулся костыль, она не знала, не могла понять. Было слишком темно, чтобы ощупывать землю, рискуя наткнуться на ядовитый плющ. Ей надо было о чем‑нибудь думать, думать, чтобы адская боль в левой ноге утихла хотя бы чуть‑чуть. Ее правой руке падение тоже не пошло на пользу, ведь она инстинктивно пыталась уцепиться за что‑нибудь, чтобы не упасть. Господи, она упала так не удачно! Безумно болел бок.
Но ей надо было идти – идти туда, где цивилизация, потому что только цивилизация могла помочь Мэтту.
Елена, ты должна подняться.
Черт возьми, это я и делаю!
Готово. Она ничего не видела, но очень хорошо представляла себе, в какую именно сторону свалилась. Если я не она ошиблась, значит, она сейчас выйдет на дорогу и снова двинется в путь.
Двенадцать, тринадцать – она продолжала считать, продолжала разговаривать сама с собой. Когда она добралась до двадцати, ее охватило радостное облегчение. Вот‑вот она выйдет на дорожку, ведущую к дому.
Теперь она может оказаться там в любую минуту.
Стояла кромешная темень, но Елена постоянно ощупывала ногой почву, чтобы почувствовать момент, когда она выйдет на дорожку.
Теперь... в любую... минуту...
Досчитав до сорока, Елена поняла, что попала в беду.
На каком этапе она могла ошибиться? Всякий раз, когда какое‑нибудь маленькое препятствие вынуждало ее взять чуть вправо, она тут же аккуратно брала чуть влево. А ведь у нее на пути должно было быть много опознавательных знаков – дом, амбар, маленькое поле. Как же она умудрилась заблудиться? Как?Она шла по лесу всего полминуты... она всего на несколько шагов углубилась в Старый лес.
Даже деревья стали другими. Рядом с дорогой, там, откуда она стартовала, преобладали гикори и тюльпановые деревья. Здесь же густо росли белые дубы и красные дубы... И хвойные.
Старые дубы... а земля была устлана листьями и хвоей, отчего ее шаги‑прыжки становились абсолютно беззвучными.
Беззвучными... Но ей нужна помощь!
– Миссис Дунстан! Мистер Дунстан! Кристин! Джейк! – Она выкрикивала эти слова в мир, который, казалось, всеми силами старался их приглушить. Она могла разглядеть в темноте кружащиеся клубы чего‑то серого – видимо – да нет, точно: это туман.– Миссис Дунста‑а‑а‑ан! Мистер Дунста‑а‑а‑ан! Кри‑и‑исти‑и‑ин! Дже‑е‑е‑ейк!
Ей нужна была крыша над головой, ей нужна была помощь. У нее все болело, и сильнее всего – левая нога и правое плечо. Можно представить себе, на кого она сейчас похожа, – вся в грязи и листьях оттого, что падала каждые несколько футов; волосы превратились в швабру, потому что она постоянно цеплялись волосами за деревья; и вся вымазана в крови...
Единственный плюс состоял в том, что она ну совсем не была похожа на Елену Гилберт. У Елены Гилберт были длинные шелковые волосы, либо идеально уложенные, либо в очаровательном беспорядке. Елена Гилберт устанавливала моду в Феллс‑Черч, и ее никто ни когда не видел в разодранной комбинации и измазанных грязью джинсах. Они могли принять заблудившуюся путницу за кого угодно, но им и в голову не придет, что это Елена Гилберт.
И вдруг заблудившаяся путница испытала нехорошее чувство. Она всю свою жизнь ходила по этому лесу и никогда ни за что не цеплялась волосами. Нет, разумеется, раньше Елена не плутала в потемках, но она не припоминала, чтобы ей так часто приходилось менять курс, уклоняясь от цепляющихся сучьев и веток.
А сейчас деревья словно бы целенаправленно наклонялись, норовя схватить ее за волосы. В самые неприятные моменты ей приходилось, стоя в неудобной позе, дергать головой, чтобы освободиться, – у нее не получалось стоять прямо и одновременно выдергивать из волос прутья.
И хотя ей было больно, когда она цеплялась волосами, больше всего пугало то, что растения хватают ее за ноги.
Елена росла, играя в этом лесу, и здесь всегда было достаточно свободного места, чтобы гулять, не причиняя себе боли. А теперь... к ней что‑то тянулось, волокнистые усики хватали ее за лодыжку в самом болезненном месте. И тогда предстояла другая мука – отрывать пальцами эти толстые, мясистые, колючие корни.
Мне очень страшно, подумала она, наконец‑то облекая в слова чувства, которые владели ею с того момента, как она шагнула в темноту Старого леса. Она взмокла от росы и пота, а волосы были такими мокрыми, будто она стояла под проливным дождем. И как же темно! И теперь заработало ее воображение, которое, в отличие от воображения большинства других людей, располагало истинной и неопровержимой информацией. В волосах запуталось что‑то вроде лапы вампира. После бесконечной мучительной боли в лодыжке и плече она наконец сумела выдернуть эту «лапу» – и обнаружила очередной изогнутый сучок.
Ничего страшного. Не надо обращать внимания на боль, надо сориентироваться. Вот здесь растет дерево, от которого можно плясать, огромная белая сосна с таким большим дуплом по центру, что сюда могла бы поместиться Бонни. Она стартует от этой сосны и пойдет прямо на запад – небо затягивали тучи, поэтому звезд не было видно, но она чувствовала, что запад должен быть слева. Если она права, то рано или поздно выйдет на дорогу. Если она ошибается, и слева север, рано или поздно она придет к Дунстанам. Если это юг, рано или поздно она выйдет к одному из изгибов дороги. Если, же это восток... что ж, тогда ей придется идти довольно долго, но рано или поздно она выйдет к ручью.
Но сначала Елене надо было собрать всю свою Силу, Силу, которую до этого она, сама не осознавая, использовала, чтобы приглушить боль и придать себе бодрости; ей надо было собрать ее и осветить это место, чтобы проверить, не видна ли отсюда дорога или, лучше того, дом Дунстанов. Силы у нее не больше, чем у любого человека, но зато она умеет правильно ее использовать, подумала она. Елена собрала всю Силу в плотный светлый шар и выпустила этот шар наружу, одновременно поворачиваясь, чтобы успеть оглядеться, пока он не растаял.
Деревья. Деревья. Деревья.
Дуба и гикори, белые сосны и буки. И никакого холмика, куда можно было бы забраться. Во все стороны – одни только деревья, как будто она оказалась в каком‑то зловещем заколдованном лесу, из которого невозможно выбраться.
Но она должна выбраться. В какую бы сторону ни пошла Елена, рано или поздно она доберется до людей – даже если она идет на восток. Даже если она идет на восток, она пойдет вдоль ручья, и когда‑нибудь он выведет к людям.
Как бы ей хотелось, чтобы у нее был компас.
Как бы ей хотелось, чтобы на небе были звезды.
Елена вся дрожала, и не только от холода. Онабыла изранена и напугана. Но ей следовало об этом забыть. Мередит не стала бы плакать. Мередит не стала бы бояться. Мередит подумала бы и нашла способ выбраться.
Надо найти помощь для Мэтта.
Стиснув зубы в попытке не обращать внимания на боль, Елена пошла вперед. Если бы любая из ее ран была единственной, она переполошилась бы, начав хныкать и переживать по ее поводу. Но, поскольку больных мест было слишком много, боль превратилась в одну чудовищную муку.
Теперь надо быть внимательной. Идти только прямо и не отклоняться в сторону. Смотришь прямо перед собой, видишь следующий ориентир и идешь к нему.
Проблема была в том, что в окружающей темноте почти ничего нельзя было увидеть. Она сумела разглядеть впереди изрезанную кору. Видимо, красный дуб. Отлично, иду к нему. Широкий шаг – ох, как больно – еще один – слезы потекли по щекам – еще один – совсем чуть‑чуть – еще один – давай‑давай, у тебя получится – еще один. Она вытянула руку и коснулась шершавой коры. Отлично. Теперь смотри прямо перед собой. Ага. Впереди что‑то серое, грубое, огромное – наверное, белый дуб. Широкий шаг – зверская боль – еще один – кто‑нибудь, на помощь – еще один – ну, сколько еще? – еще один – теперь осталось чуть‑чуть – еще один. Все. Она прикоснулась рукой к толстой грубой коре.
Потом она сделала так еще раз.
И еще.
И еще. И еще. И еще.

– Что это? – осведомился Дамон. Когда они вышли из машины, он был вынужден позволить Шиничи показывать дорогу, по держал его внутри кеккаи, как на длинном поводке, и внимательно следил за каждым шагом лиса. Он не верил ему во всем, что касалось... вообще говоря, он ни в чем ему не верил.
– Что за этим заслоном? – спросил он еще раз, более грубо, и сдавил петлю на шее лиса.
– Наша маленькая хижина. Наша с Мисао.
– И там, разумеется, нет никакой ловушки, верно?
– Ну, если ты меня подозреваешь, тем лучше. Я пойду один... – В конце концов Шиничи принял облик получеловека‑полулиса: черные волосы по пояс с огненно‑рубиновыми кончиками, сзади – один шелковистый хвост того же цвета и два таких же шелковистых чутких уха с багровыми копчиками на макушке.
Дамон оцепил этот облик с эстетической точки зрения, но самое главное – в его распоряжении оказался удобный рычаг. Он ухватил Шиничи за хвост и крутанул его.
– Прекрати это делать!
– Прекращу, когда получу Елену и если ты не затащил меня в ловушку. А если с Еленой что‑то случилось я найду того, кто причинил ей вред, и нарежу его ломтями. Считай, что он уже покойник.
– Кто бы это ни был?
– Кто бы это ни был.
Тело Шиничи едва заметно подрагивало.
– Замерз?
– ...нет... просто восхищаюсь твоей решимостью. – Еще пара непроизвольных содроганий. Он трясся практически веем телом. Он что, смеется?
– Впрочем, если Елена будет ходатайствовать, я сохраню ему жизнь. Просто сделаю очень больно. – Дамон сильнее крутанул хвост. – Двигай!
Шиничи сделал еще один шаг, и они увидели прелестную деревенскую хижину, к которой вела дорожка, усыпанная гравием; вокруг двери росли вьющиеся растения, свисавшие над нею, как брелоки.
Она была изысканной.

Несмотря на то, что боль усиливалась, в сердце Елены проснулась надежда. Неважно, как сильно она плутала перед этим, – рано или поздно она выберется из леса. Иначе и быть не может. Почва под ногами была твердой – ничего похожего на болото или спуск. Значит, приближается она не к ручью. Она приближается к дороге. Это факт.
Она зафиксировала взгляд на растущем поодаль дереве с мягкой корой. Потом подошла к нему, практически забыв про боль благодаря новообретенному чувству уверенности.
Она прислонилась к массивному, облезлому пепельно‑серому дереву. Она отдыхала. И тут что‑то встревожило ее. Нога, которую она волочила. Почему она не ударилась ногой о ствол дерева? До этого каждый раз, когда она поворачивалась, чтобы передохнуть, она больно стукалась о деревья. Елена отодвинулась от дерева и, словно зная, что это важно, собрала всю свою Силу и выпустила ее вспышкой белого света.
Перед ней было дерево с огромным дуплом. Дерево, с которого она начала свой путь.
Секунду Елена стояла в полном оцепенении и, тратя Силу впустую, держала свет. Может быть, это другое дерево...
Нет. Сейчас она стояла с противоположной стороны дерева, но оно было тем же самым. Это ее волос застрял в шелушащейся серой коре. Вот этот кровавый след – отпечаток ее ладони. А внизу остался след от ее окровавленной ноги, и этот след был свежим.
Она никуда не сворачивала и все‑таки вернулась к тому же самому дереву.
Не‑е‑е‑е‑е‑е‑е‑е‑ет!
Это был первый стон, который вырвался из ее груди с тех пор, как она выпрыгнула из «феррари». Все муки она переносила молча, иногда она вскрикивала или тяжело дышала, но не ругалась и не кричала. Сейчас ей хотелось делать и то и другое.
Может быть, это все‑таки другое дерево...
Не‑е‑е‑е‑е‑е‑ет, не‑е‑е‑е‑е‑е‑ет, не‑е‑е‑е‑е‑е‑е‑е‑ет!
Может быть, сейчас к ней вернется Сила, и она поймет, что ей просто привиделось...
Нет, нет, нет, нет, нет, нет!
Этого не может, не может быть...
Не‑е‑е‑е‑е‑е‑ет!
Костыль выскользнул у нее из‑под мышки. Он врезался в нее так глубоко, что вызванная им боль могла посоперничать с болью в остальных местах. Болело везде. Но хуже всего дела обстояли с ее разумом. В ее голове возникла картинка – сфера, вроде рождественского снежного шарика, который надо встряхнуть, и тогда в жидком наполнении закружатся снежинки или искорки. Только эта сфера была покрыта деревьями по внутренней поверхности. Сверху, снизу, с боков – везде деревья, и все они торчат верхушками к середине. А она сама в полном одиночестве блуждает внутри нее... и, куда бы она ни пошла, на ее пути будут попадаться только деревья, потому что в этом мире, куда она провалилась, кроме деревьев, нет вообще ничего.
Это было кошмарное видение. Но почему‑то оно казалось очень реальным.
Кроме того, здешние деревья обладают разумом, поняла она. Маленькие побеги ползучих растений, трава – даже сейчас они утаскивали у нее костыль. Костыль двигался так, словно какие‑то маленькие человечки передавали его из рук в руки. Елена вытянула руку, но схватила только его конец.
Она не помнила, как упала, но сейчас она лежала на земле. Она чувствовала запах – сладкий, земляной, смолистый аромат. И были побеги, они трогали ее, они пробовали ее на вкус. Легкими осторожными прикосновениями они вплелись в ее волосы, и она уже не могла поднять голову. Потом она почувствовала, как они ощупывают ее тело, ее плечо, ее окровавленное колено. Но все это уже не имело значения.
Она крепко зажмурилась, и все ее тело затряслось от рыданий. Теперь побеги потянулись к раненой ноге, и она инстинктивно ее отдернула. На мгновение боль привела ее в чувство, и она подумала: «Надо найти Мэтта», – но в следующую секунду потускнела и эта мысль. Сладкий смолистый запах не уходил. Побеги прокладывали путь через ее ключицы, через грудь, опутали живот.
А потом начали сжиматься вокруг нее.
К тому моменту, когда Елена осознала опасность, ей уже было тяжело вздохнуть. Растения сдавливали ей грудь. Когда она выдохнула, они лишь плотнее сжались вокруг нее. Они работали вместе – много маленьких побегов действовали как одна гигантская анаконда.
Оторвать их от себя не получалось. Они были крепкие, тугие, и ногти Елены не могли их порвать. Подсунув под них пальцы, она рванула изо всех сил, впиваясь ногтями и выкручивая пальцы. В конце концов один жгут порвался со звуком лопнувшей струны и резко свистнув в воздухе.
А остальные побеги сильнее вжались в нее.
Теперь ей приходилось прилагать усилия к тому, чтобы получить воздух и не дать побегам еще больше сжать ее. Побеги нежно прикасались к ее губам, словно множество тоненьких кобр, пробегали по лицу, а потом, неожиданно напав, крепко опутали ее щеки и голову.
Сейчас я умру.
Ей было стыдно. Она получила шанс прожить вторую жизнь – вернее, третью, если учесть ее жизнь в облике вампира, – а она так бездарно его потратила. Думала только о своих удовольствиях. И вот теперь город Феллс‑Черч в опасности, с Мэттом вот‑вот случится беда, а она не то, что не придет на помощь – она сейчас сдастся и погибнет прямо здесь.
Но как ей действовать? Вступить в контакт с духовными силами? Вступить в альянс со злом в надежде на то, что потом сумеет его уничтожить? Может быть. А может быть, ей надо сделать только одно – попросить о помощи.
Из‑за перебоев с воздухом голова у нее шла кругом. Она ни за что не могла предположить, что Дамон сделает с ней все это, что Дамон позволит убить ее. Всего несколько дней назад Стефан обвинял его, а она защищала.
Дамон и малахи. Может быть, она была той жертвой, которую он должен был им принести. Они явно не разменивались на мелочи.
А может быть, Дамону просто хотелось, чтобы она умоляла его о помощи. Может быть, он затаился в темноте где‑нибудь неподалеку и жадно ждет, когда она прошепчет: «Пожалуйста!»
Она попыталась зажечь остатки своей Силы. Она израсходовала почти все, но, ударив несколько раз Силой, как спичкой, она сумела произвести слабое белое сияние.
Потом она представила себе, как это пламя проникает в ее лоб. В голову. Внутрь. Сюда.
Вот так.
Превозмогая мучительную боль от удушья, она стала думать:
Бонни. Бонни. Услышь меня.
Нет ответа.
Бонни, Мэтт на поляне у дороги в Старом лесу. Ему может понадобиться переливание крови или, какая‑нибудь другая помощь. Найди его. Он в моей машине.
Обо мне не беспокойся. Моя песенка спета. Отыщи Мэтта.
Вот и все, что я могу сказать, устало подумала Елена. У нее было смутное грустное ощущение, что она все‑таки не сумела докричаться до Бонни. Ее легкие были готовы взорваться. Жуткая смерть. Сейчас она выдохнет последний раз, а потом воздуха не останется совсем.
Будь ты проклят, Дамой, подумала она и сосредоточила все свои мысли, все свое сознание на воспоминаниях о Стефане. Она вспоминала, как Стефан держал ее на руках, она вспоминала его неожиданные мимолетные улыбки, она вспоминала, как он прикасался к ней.
Зеленые глаза, зеленые, как листья, листья, которые держишь против солнца...
И благородство, которое непонятно как сохранилось в нем нетронутым...
Стефан... я люблю тебя...
Я всегда буду тебя любить...
Я всегда тебя любила...
Я люблю...

28

Мэтт не имел никакого представления о том, сколько сейчас времени, но под деревьями царила кромешная тьма. Он лежал наискосок в новой машине Елены, как будто его бросили туда и забыли. Все тело болело.
Когда он проснулся, первой мыслью было: где Елена? Но белого пятна ее сорочки нигде не было видно, а позвав ее, сначала вполголоса, а потом во всю глотку, он не услышал ответа.
Поэтому теперь он на ощупь на четвереньках пробирался через поляну. Похоже, Дамой исчез, и это давало ему искру надежды и отвагу, которые озарили его разум, как маяк. Он обнаружил брошенную рубашку‑пэндлтон – порядком истоптанную. Но после того, как он не нашел на поляне второго мягкого, теплого тела, его сердце упало куда‑то в область ботинок.
Но потом Мэтт вспомнил о «ягуаре». Он стал яростно рыться в поисках ключей; карманы были пусты, но ключи каким‑то чудом торчали в зажигании.
Пока машина не желала заводиться, Мэтт пережил пару мучительных мгновений, а потом был потрясен, когда фары осветили тьму. Он быстро поразмыслил, как развернуть машину и при этом не переехать Елену, возможно лежащую поблизости без чувств, потом стал рыться в бардачке и нашел там инструкции и темные очки. Угу – и кольцо с лазуритом. Кто‑то держал здесь запасное кольцо – так, на всякий случай. Он надел его на палец, и оно пришлось ему впору.
В конце концов его рука наткнула на фонарик, и теперь у него была возможность осмотреть поляну так тщательно, как ему хотелось.
Елены нет.
«Феррари» тоже нет.
Дамон куда‑то увез ее.
Ладно, подумал он. Значит, пойду по следу. Для этого придется бросить машину Елены здесь, но он уже видел, что эти чудовища делают с машинами, так что потеря невелика.
С фонариком придется поосторожнее. Кто знает, на сколько хватит батареек?
Просто так, для очистки совести он позвонил на мобильник Бонни, потом – на домашний номер, потом – на телефон общежития. Звонки не проходили, хотя дисплей мобильника показывал, что сигнал есть. Разбираться в этом было бессмысленно – это Старый лес, и тут всегда все не как у людей. Он даже не стал задаваться вопросом, почему он начал с Бонни, хотя осмысленней, пожалуй, было бы позвонить Мередит.
Мэтт легко нашел следы «феррари». Дамон рванул с поляны, как летучая мышь... Мэтт мрачно улыбнулся, закончив эту фразу про себя.
Потом он, кажется, стал выезжать из Старого леса. Было легко догадаться, что произошло дальше: очевидно, либо Дамон несся с такой скоростью, что едва справлялся с машиной, либо Елена пыталась вырваться, потому что во многих местах, особенно на поворотах, отпечатки шин были явственно различимы на мягкой поверхности обочины.
Мэтт внимательно следил за тем, чтобы не наступить на что‑нибудь, что могло оказаться уликой. Может быть, в какой‑то момент ему придется проделать этот путь еще раз. Кроме того, он старательно не обращал внимания на лесные шорохи. Да, он знал, что малахи где‑то рядом, но не разрешал себе думать о них.
Он ни разу не задал себе вопрос, зачем он все это делает, зачем идет прямо навстречу опасности, вместо того чтобы спасаться от нее, вместо того чтобы садиться в «ягуар» и мчаться прочь из Старого леса. В конце концов, Стефан не назначал его телохранителем Елены.
Впрочем, ничему из того, что говорит Дамон, верить нельзя, подумал он.
А кроме того... он как‑то всегда присматривал за Еленой, даже до того, как они впервые сходили на свидание. И пускай рядом с их нынешними врагами он неловок, неповоротлив и слаб, но он всегда будет стараться защитить ее.
Была уже кромешная тьма. С неба исчезли последние проблески сумеречного света, и, когда Мэтт поднимал голову, он видел облака и звезды – а с обеих сторон зловеще нависали деревья.
Он уже приближался к концу дороги. Совсем скоро справа покажется дом Дунстанов. Он спросит у них, не видели ли они...
Кровь.
Первое время его мозг подыскивал нелепые объяснения, что это может быть еще, – может быть темно‑красная краска. Но при свете фонаря он увидел рыжевато‑бурые пятна в том месте, где дорога делала резкий изгиб. Нет, на дороге кровь. И ее много:
Стараясь аккуратно обходить красно‑коричневые отметины и вновь и вновь проводя фонариком по дальней стороне дороги, Мэтт пытался сообразить, что здесь могло случиться.
Елена выпрыгнула из машины.
Или она выпрыгнула сама, или Дамон выбросил ее на полном ходу – но после всего, что он сделал, чтобы заполучить ее, этот вариант казался абсурдным. Он, разумеется, мог пить ее кровь, пока не насытился, – Мэтт машинально дотронулся пальцами до своей больной шеи, – но зачем тогда было вообще затаскивать ее в машину?
Чтобы убить, вытолкнув из нее?
Дурацкий способ убийства. Хотя, может быть, Дамон рассчитывал на то, что его маленькие зверюшки позаботятся о ее теле?
Не исключено, но маловероятно.
А чтоболее вероятно?
Так. Дом Дунстанов расположен с правой стороны от дороги, но отсюда его не видно. А выпрыгнуть из мчащейся на полной скорости машины в тот момент, когда она поворачивала, было вполне в духе Елены. Для этого требовались мозги, сила воли и потрясающая вера в везение, что она не погибнет при падении.
Луч фонарика медленно прошелся по пролому в живой изгороди из кустов рододендрона на обочине.
Господи. Значит, так она и сделала. Она выпрыгнула и попыталась катиться. Господи, это просто чудо, что она не свернула себе шею. Она катилась и катилась, цепляясь за корни и траву, чтобы остановиться. Вот почему они вырваны.
Мэтт испытал приступ восторга. Все сходится. Он идет по следу Елены. Он видел ее падение с такой ясностью, как будто присутствовал при нем.
Но потом она ударилась об корень этого дерева, подумал он, продолжая идти по следу. Это было больно. Она отскочила от него и проехалась по бетону – боль должна была быть адской; она потеряла здесь много крови – и снова откатилась в кусты.
А потом? Больше признаков падения в рододендронах не было. Что же произошло? Успел ли Дамон быстро развернуть «феррари» и схватить ее?
Нет, решил Мэтт, внимательно оглядывая землю. Здесь следы ног, принадлежащих только одному человеку, и этот человек – Елена. Здесь она поднялась – и тут же упала снова: видимо, от ран. Потом ей удалось подняться опять, но следы тут становились какими‑то странными: с одной стороны – нормальный след, с другой – глубокие, но узкие выемки.
Костыль! Она нашла себе костыль. Ну конечно; а этот волочащийся отпечаток – след ее больной ноги. Она подошла вон к тому дереву, обошла его – точнее, обпрыгала, это более верное слово. А потом направилась прямо к дому Дунстанов.
Умная девочка. К тому моменту опознать ее было уже невозможно, да и кому какое дело до того, что она чуть‑чуть похожа на знаменитую покойную Елену Гилберт? Может быть, это ее двоюродная сестра из Филадельфии.
Значит, она прошла одни, два, три... восемь шагов – и вот он, дом Дунстанов. Мэтт уже видел свет. Мэтт уже чувствовал лошадиный запах. Остаток пути он радостно пробежал, несколько раз упав по дороге, что не пошло на пользу его измученному телу, – но все‑ таки направляясь прямо на свет у заднего входа. Дунстаны были не из тех, кто часто пользуется парадным.
Оказавшись у двери, он яростно в нее забарабанил. Он нашел ее. Он нашел Елену!
Прошло довольно много времени, и дверь чуть приоткрылась. Мэтт машинально поставил ногу в открывшуюся щель, размышляя. Это прекрасно, что вы принимаете меры предосторожности. Вы не из тех, кто впустит в дом вампира после того, как увидели измазанную кровью девушку.
– Да. Чего вы хотите?
– Это я, Мэтт Ханикатт, – сказал он глазу, который уставился на него в узкую щелку.– Я пришел за Ел... За девушкой.
– За какой еще девушкой? – грубо сказал голос.
– Послушайте, вам не о чем волноваться. Это я. Джейк знает меня по школе. И Кристин тоже меня знает. Я пришел, чтобы помочь.
Видимо, искренность в его голосе пробила брешь в недоверии того, кто стоял за дверью. Дверь открылась, и за ней оказался крупный темноволосый небритый мужчина в майке. За его спиной, в гостиной, стояла высокая, тонкая, очень худая женщина. Судя но ее виду, она только что плакала. А за ними обоими стоял Джейк, учившийся в школе Роберта Ли на класс старше Мэтта.
– Привет, Джейк, – сказал Мэтт, но не получил никакого ответа, кроме мрачного раздраженного взгляда.
– Что происходит? – испуганно спросил Мэтт. – Какое‑то время назад сюда зашла девушка – она была ранена, но... но... вы ведь ее впустили?
– Никакие девушки сюда не приходили, – бесцветным голосом сказал мистер Дунстан.
– Но она не могла сюда не зайти. Я шел по ее следам – она оставляла кровавый след, понимаете вы это, и он идет почти до вашей двери, – Мэтт не разрешал себе думать. Может быть, если он будет достаточно громко излагать факты, они все‑таки предъявят ему Елену.
Миссис Дунстан казалась наиболее дружелюбной.
– Мы слышали голос, но, когда выглянули, никого не увидели. А у нас тут своя беда.
И тут, словно по сигналу, в комнату вбежала Кристин. Мэтт смотрел на нее, и ему показалось, что у него дежавю. Она была одета примерно так же, как Тами Брюс. Она отрезала нижнюю часть своих джинсовых шорт настолько, что от них практически ничего не осталось. Еще на ней был надет лифчик, но на нем – Мэтт торопливо отвел взгляд – были прорезаны две большие круглые дырки точно в тех же местах, где Тами приклеила кусочки картона. И еще она намазала себя блестящим клеем.
Господи! Ей ведь всего – двенадцать? Тринадцать? Почему же она себя так ведет?
Но в следующую секунду все его тело задрожало. Кристин повисла на нем и стала ворковать:
– Мэтт Хани‑батт, сладенький! Ты пришел ко мне в гости!
Мэтт старательно дышал, чтобы преодолеть шок. Мэтт Хани‑батт, сладенький. Она не могла этого знать. Они с Тами даже в школы разные ходили. С какой стати Тами стала бы звонить Кристин и... говорить такое.
Он потряс головой, словно надеялся прийти в себя. Потом посмотрел на миссис Дунстан, которая, казалось, была к нему добрее всех остальных.
– Можно я позвоню по вашему телефону? – спросил он. – Мне надо – правда, очень надо сделать пару звонков.
– Телефон уже второй день не работает, – хрипло сказал мистер Дунстан. Он даже не попытался оторвать Кристин от Мэтта, что было странно, потому что он явно сердился. – А мобильники здесь не берут, сам знаешь.
– Но... – Мысли Мэтта бешено завертелись, – Вы абсолютно уверены, что к вам в дом не приходила молодая девушка, которая просила о помощи? Голубоглазая блондинка. Даю честное слово, что это не я ее обидел. Даю честное слово, что хочу ей помочь.
– Мэтт Хани‑батт, сладенький, а я делаю татушку, специально для тебя, – не отрываясь от него, Кристин вытянула левую руку, и Мэтт в изумлении посмотрел на нее. Суда по всему, она тыкала свое левое предплечье иголкой или булавкой, а потом открыла картридж с чернилами для авторучек, чтобы добиться темно‑синего цвета. В итоге получилась татуировка вроде тюремной, с той разницей, что ее сделал ребенок. Неровные буквы М, Э и Т были уже видны, а рядом была клякса, из которой, видимо, со временем должна была получиться вторая Т.
«Неудивительно, что они были не в восторге, когда я появился», – подумал пораженный Мэтт. Теперь Кристин обвила его обеими руками за талию, и ему было трудно дышать. Она поднималась на цыпочки, она обращалась к нему, быстро шепча ему непристойности, которые до этого говорила Тами.
Мэтт посмотрел на миссис Дунстан.
– Клянусь, я не видел Кристин... уже почти год. В конце года у нас был карнавал, и она помогала мне с катанием на пони, но...
Миссис Дунстан медленно кивала.
– Ты тут ни при чем. Точно так же она ведет себя и с Джейком. Своим родным братом. И... со своим отцом. Но я говорю тебе правду – никакой другой девушки мы не видели. И сегодня к нашей двери никто, кроме тебя, не подходил.
– Ясно.
На глазах у Мэтта уже выступали слезы. Его разум, нацеленный в первую очередь на собственное выживание, советовал экономить воздух в легких и не спорить. Разум посоветовал ему сказать:
– Кристин... мне нечем дышать...
– Но я люблю тебя, Мэтт Хани‑батт, сладенький. И я хочу, чтобы ты никогда от меня не уходил. Тем более к этой старой шлюхе. Старой шлюхе, у которой червяки в глазницах...
И снова мир вокруг Мэтта зашатался. Но он не мог вдохнуть. У него в легких не осталось воздуха. Выпучив глаза, он беспомощно повернулся к мистеру Дунстану, который стоял ближе всех.
– Нечем... дышать...
Откуда у тринадцатилетней девочки столько сил? Чтобы оторвать ее от Мэтта, потребовались совместные усилия мистера Дунстана и Джейка. Нет, даже это не помогло. Перед глазами уже начали пульсировать серые пятна. Ему нужен был воздух.
А потом он услышал резкий стук, перешедший в смачный звук. А потом – еще один. Неожиданно он смог вздохнуть.
– Нет, Джейкоб! Не надо больше! – крикнула миссис Дунстан. – Она его отпустила, не бей ее больше.
Когда зрение Мэтта восстановилось, мистер Дунстан вправлял в брюки ремень, а Кристин завывала:
– Ну па‑падажди у меня! Па‑па‑падажди у меня. Ты еще увидишь!
С этими словами она выбежала из комнаты.
– Не знаю, станет вам от этого лучше или хуже, – сказал Мэтт, когда его дыхание восстановилось, – но Кристин – не единственная девочка, которая так себя ведет. В городе есть еще как минимум одна, с которой происходит...
– Меня волнует только моя Кристин, – сказала миссис Дунстан. – А эта... это существо – это не она.
– Мэтт кивнул. Но у него было дело, которое надо было сделать немедленно. Найти Елену.
– Если к вашим дверям подойдет светловолосая девушка и попросит о помощи, впустите ее, пожалуйста, – сказал он, обращаясь к миссис Дунстан. – Очень вас прошу. Но не впускайте никаких парней – даже меня, если хотите, – поспешно закончил он.
На секунду его глаза встретились с глазами миссис Дунстан, и он почувствовал, что та поняла его. Она кивнула и торопливо проводила его за дверь.
Ладно, подумал Мэтт. Елена шла сюда, но почему‑ то не дошла. Значит, снова смотрим на следы.
Он посмотрел. И по следам было понятно, что за несколько футов от владений Дунстанов она, непонятно почему, резко свернула вправо и скрылась в лесу.
Почему? Что‑то ее напугало? Или... Мэтт почувствовал приступ тошноты – кто‑то обманом заставил ее идти дальше и дальше, пока те, кто мог бы ей помочь, не останутся далеко позади?
Ему оставалось одно. Идти за ней в лес.

29

– Елена!
Что‑то ее беспокоило.
– Елена!
Пожалуйста, не надо больше боли. Сейчас боли не было, но она могла вспомнить... о, не надо больше борьбы за воздух...
– Елена!
Нет... пусть все идет как идет. Елена мысленно отодвинула все, что беспокоило ее слух и ее сознание.
– Елена, прошу тебя...
Ей хотелось одного – спать. Вечно.

– Черт тебя побери, Шиничи!
Дамой взял в руки снежный шарик с маленьким лесом, когда Шиничи нашел исходящее от него размытое сияние Елены. В шарике было несколько десятков елей, гикори, сосен – все они росли на абсолютно прозрачной внутренней мембране. Маленький человечек – если бы можно было предположить, что человека можно уменьшить настолько, чтобы он поместился в этот шарик,–  видел бы деревья над головой, деревья за спиной, деревья во все стороны – и, пройдя по прямой, вернулся бы в исходную точку, куда бы ни шел.
– Это развлечение, – мрачно сказал Шиничи, внимательно разглядывая Дамона из‑под ресниц. – Детская игрушка. Игрушка‑ловушка.
– Тебя развлекают такие штуки? – Дамон швырнул шарик на кофейный столик из топляка, стоящий в изысканном домике – тайном убежище Шиничи. Тут‑ то он понял, почему этот игрушечный шарик был небьющимся.
Дамону пришлось сделать маленькую паузу – всего на одну секунду,– чтобы взять себя в руки. Возможно, Елене осталось жить всего несколько мгновений. Ему надо было быть внимательнее с выбором выражений.
Но, когда эта секунда миновала, из его уст полился поток слов – в основном по‑английски и в основном без ненужной брани и даже оскорблений. Ему незачем было оскорблять Шиничи. Он просто пообещал – нет, он дал клятву, что сделает с Шиничи что‑нибудь такое, что ему периодически приходилось видеть за его долгую жизнь, прожитую среди людей и вампиров с извращенным воображением. В конце концов Шиничи понял, что вампир не шутит, и Дамой оказался в шарике, а у его ног лежала вымокшая Елена. Ее состояние было хуже, чем подсказывали ему самые худшие опасения. Вывих и множественные переломы правой руки и жутко раздробленная левая голень.
Как ни жутко ему было представлять себе, как она бредет по лесу, растущему в шарике, – по правой руке струится кровь от плеча до локтя, левая нога волочится, как у раненого зверя, – реальность оказалась еще хуже. Волосы, насквозь мокрые от пота и грязи, разметались по лицу. И она была не в своем уме – в прямом смысле этого слова; она была в лихорадке, она разговаривала с людьми, которых здесь не было.
И она становилась синей.
Всех ее сил хватило только на то, чтобы порвать один‑единственный побег ползучего растения. Дамон принялся рвать их горстями и яростно выдергивал из земли, если они пробовали сопротивляться или обвиваться вокруг его запястья. Ровно за секунду до смерти от удушья Елена сделала глубокий вдох, но так и не пришла в сознание.
Это была не та Елена, которую он помнил. Когда он взял ее на руки, она не сопротивлялась и не соглашалась – она не реагировала. Она потеряла рассудок от лихорадки, от истощения, от боли, но один раз, наполовину придя в себя, она поцеловала его руку сквозь свои мокрые растрепанные волосы и прошептала: «Мэтт... найди... Мэтта». Она не понимала, кто он, – она вряд ли понимала, кто она сама, – но заботилась о своем друге. Этот поцелуй словно каленым железом прожег всю его руку от кисти до плеча, и с этого момента он стал контролировать ее разум, стараясь изгнать из него ощущение боли – убрать куда угодно – в ночь – в самого себя.
Он обернулся к Шиничи и сказал голосом, в котором сквозил ледяной ветер:
– Лучше всего для тебя будет, если ты придумаешь, как залечить ее раны... Причем немедленно.
Прелестный домик был окружен теми же деревьями, что росли в снежном шарике, – вечнозелеными гикори и соснами. Огонь стал сиренево‑зеленым, когда Шиничи прикоснулся к нему.
– Вода уже почти вскипела. Пусть она выпьет чаю вот с этим, – он протянул Дамону почерневшую серебряную фляжку некогда изящной работы, от которой остались лишь грустные воспоминания, и заварочный чайник, на дне которого лежали несколько сломанных сухих листьев и еще что‑то малоаппетитное.
– Проследи, чтобы она выпила как минимум три четверти чашки. Тогда она уснет и проснется почти как новенькая.
Потом он ткнул Дамона локтем под ребра.
– А можешь дать ей всего несколько глотков – вылечишь ее наполовину, а потом дашь понять, что от тебя зависит, дать ей еще... или не давать. Так сказать... в зависимости от того, насколько она готова к сотрудничеству...
Дамон молча отвернулся. «Если он будет у меня перед глазами, – думал он, – я его убью. А он может мне еще пригодиться».
– А если ты действительно хочешь ускорить процесс выздоровления, добавь немного своей крови. Некоторым правится делать вот как, – голос Шиничи от возбуждения звучал все быстрее и быстрее: – Выясняешь, насколько сильную боль человек может вынести, а потом, когда он уже начинает умирать, даешь ему чай и кровь – и начинаешь все сначала... а если он с прошлого раза тебя запомнил... это бывает очень редко... он обычно готов перенести любую боль, лишь бы у него был шанс поквитаться с тобой... – Тут Шиничи хихикнул, и Дамону показалось, что тот не в своем уме.
Но когда Дамон резко повернулся к Шиничи, ему пришлось сдержаться. Шиничи превратился в светящийся огненный контур самого себя, от которого исходили языки пламени, как на фотографиях солнечных вспышек. Дамона едва не ослепило, и он понимал, что его и должно было ослепить. Он сжал в руках серебряную фляжку так, словно держался за собственный здравый рассудок.
Может быть, так оно и было. У него явно был провал в памяти... потом он вдруг вспомнил, как пытался найти Елену... или Шиничи. Елена была с ним, а потом внезапно куда‑то исчезла, и виноват в этом мог быть только Шиничи.
– Тут есть современная ванная комната? – спросил Дамой у Шиничи.
– Тут есть все, что ты пожелаешь; просто реши, что именно, перед тем как открыть дверь, и отопри ее этим ключом. А сейчас... – Шиничи потянулся, прикрыв золотые глаза. Он лениво пробежал рукой по блестящим темным волосам с огненными кончиками. – Сейчас пойду посплю под кустом.
– Это единственное, чем ты занимаешься? – Дамон даже не пытался скрыть издевательские интонации.
– Еще я развлекаюсь с Мисао. И дерусь. И хожу на турниры. Они... в общем, тебе надо сходить разок и посмотреть самому.
– Никуда я не пойду, – Дамон даже думать не хотел, что этот лис со своей сестрой называют развлечениями.
Шиничи протянул руку и снял с огня маленький котелок, заполненный кипящей водой. Он вылил бурлящую воду на кучку из древесной коры, листьев и другой мелочи, лежащей на дне потертого металлического чайника.
Почему бы тебе прямо сейчас не пойти на поиски куста? – сказал Дамон, и это было не просто предложение. Ему надоел этот лис, который уже сделал все, что от него требовалось; Дамону плевать было на трюки, которые Шиничи мог проделать с кем‑нибудь другим. Единственное, чего он хотел, – это побыть наедине... наедине с Еленой.
– Не забудь: если хочешь, чтобы она продержалась какое‑то время, сделай так, чтобы она выпила все. Иначе ею нельзя будет пользоваться, – Шиничи процедил сквозь мелкое сито темно‑зеленую заварку. – Лучше всего – пока она еще не проснулась.
– Ты когда‑нибудь отсюда уберешься?

Когда Шиничи перешагнул через трещину между измерениями, внимательно следя за тем, чтобы свернуть под нужным углом и выйти в реальный мир, а не в какой‑нибудь другой шарик, он был в ярости. Ему хотелось вернуться и избить Дамона до полусмерти. Ему хотелось активировать сидящего в Дамоне малаха и сделать так, чтобы он... нет, конечно, не убил сладенькую Елену. Она была цветком, нектар которого Шиничи еще не попробовал, и он не торопился зарыть ее в землю.
Что же касается остальной части его плана... да, он принял решение. Теперь он знал, что будет делать. Это будет наслаждение – смотреть, как они мирятся с Дамоном, а сегодня ночью, на празднике Полной лупы, снова выпустить монстра на свободу. Пусть Дамон поверит, что теперь они «союзники», а потом, в самый разгар их милой вечеринки, он снова сделает Дамона одержимым. Покажет, что Дамоном все это время управлял он, Шиничи.
Он подвергнет Елену таким мукам, о существовании которых она даже не подозревала, и она умрет в изысканной агонии... от руки Дамона. Хвосты Шиничи в восторге задрожали от предвкушения. А пока пусть шутят и смеются. Месть вызревает со временем, а Дамона и правда нелегко контролировать, когда он в ярости.
В этом было больно признаваться, но его хвост – материальный, посередине, – болел, потому что Дамой позволил себе недопустимо жестокое обращение с животными. Когда Дамоном владели сильные чувства, Шиничи приходилось тратить все свои силы, чтобы держать его под контролем.
Но на празднике Дамон станет спокойным и мирным. Он будет доволен собой, потому что они с Еленой наверняка придумают какой‑нибудь идиотский план, чтобы остановить Шиничи.
Вот тут‑то и начнется настоящее веселье.
Перед тем как умереть, Елена станет восхитительной рабыней.

Когда китсунэ ушел, Дамон почувствовал, что может вести себя более естественно. Не выпуская из‑под жесткого контроля разум Елены, он взял в руки чашку. Перед тем как дать ее содержимое Елене, он сделал глоток сам и выяснил, что вкус у снадобья разве что чуть менее тошнотворный, чем запах. Однако у Елены не было выбора, она ничего не могла сделать по своей воле, и мало‑помалу количество жидкости уменьшалось.
А потом уменьшилось и количество крови у Дамона в жилах. Но Елена по‑прежнему была без сознания и не могла ничего решать сама.
А потом она вдруг заснула, и Дамон не имел к этому никакого отношения.
Дамон беспокойно шагал по комнате. Воспоминания были похожи на обрывки сна, плавающего у него в голове. Вроде бы там была Елена, которая пыталась выпрыгнуть из «феррари», несущегося на скорости 100 километров в час, чтобы убежать... от кого?
От него?
Почему?
Как ни крути, нелучшее начало.
И это было все, что он помнил! Черт побери! Когда он пытался вспомнить, что произошло непосредственно перед этим, он натыкался на провал. Он сделал что‑ то плохое со Стефаном? Нет, Стефан тогда уже ушел. С ней был тот, другой парень, Мудд. И что произошло?
Черт, черт, черт! Надо было понять, что случилось, чтобы суметь объяснить все Елене, когда она проснется. Он хотел, чтобы Елена ему верила. Он и не хотел, чтобы она стала для него приключением с питьем крови на одну ночь. Он хотел, чтобы она сама выбрала его. Он хотел, чтобы она поняла, насколько лучше она подходит ему, чем его брату – бабе и тряпке.
Его Принцесса Тьмы. Вот для чего она создана.А он – ее король, ее супруг – как она сама пожелает. Когда она научится смотреть на мир более здраво, то поймет, что это не так уж важно. Важно только одно – они должны быть вместе.
Он посмотрел на ее тело, прикрытое легкой простыней, – бесстрастно – нет, с явственным чувством вины.Dio mio!  – а если бы он ее не нашел? У него в голове сменялись картинки: вот так она задыхается среди ползучих растений... вот, спотыкаясь, идет вперед... вот лежит здесь бездыханной... вот целует его руку...
Дамон сел и ухватил пальцами переносицу. Почему она оказалась с ним в «феррари»? Она на что‑то сердилась. Нет, не то слово. Точнее было бы сказать – она была в ярости, но одновременно она безумно боялась. Боялась его. Сейчас он уже мог увидеть мысленным взором, как она прыгает из несущейся машины, – но ничего из того, что было перед этим, он так и не вспомнил.
Он что, тронулся умом?
Что с ней сделали? Нет... Дамон усилием воли запретил себе задавать этот легкий вопрос и задал вопрос настоящий – что он с ней сделал? По глазам Елены, синим, с золотыми искорками, цвета лазурита, было легко читать, даже не прибегая к телепатии. Что... он... сделал с ней такого? Чем напутал ее настолько, что она предпочла выпрыгнуть из машины на полном ходу, лишь бы убежать от него?
Он поддразнивал того белокурого парня – Матта... Шматта – неважно. Они были втроем, и они с Еленой... Черт возьми! Отсюда и до того места, как он очнулся за рулем «феррари», в его памяти была зияющая пустота. Он помнил, как спас Бонни в доме у Кэролайн, помнил, как опоздал на встречу со Стефаном, которая была назначена на 4.44, но после этого память сохранила лишь какие‑то обрывки. Шиничи,maledico! Чертов лис! Он явно знал больше, чем рассказал Дамону.
Я всегда... был сильнее... своих врагов, подумал он. Я всегда... владел... ситуацией.
Тут он услышал негромкий звук и через мгновение оказался рядом с Еленой. Ее синие глаза были закрыты, но ресницы подрагивали. Начала просыпаться?
Он заставил себя приспустить простыню с ее плеча. Шиничи был прав. Было много запекшейся крови, но кровообращение стало более нормальным, он это чувствовал. Хотя было и что‑то ужасно неправильное... Нет, он не поверил своим глазам.
Дамон едва удержался, чтобы не заорать от отчаяния. Этот чертов лис оставил ее с вывихнутым плечом.
Сегодня Дамону решительно не везло.
И что теперь? Звать Шиничи?
Исключено. Сегодня вечером он не сможет видеть лиса и не хотеть его прикончить.
Придется вправлять плечо самому. Обычно для такой работы нужны двое, но у него не было других вариантов.
По‑прежнему держа разум Елены мертвой хваткой, так чтобы она ни в коем случае не проснулась, он приступил к мучительной процедуре – стал вытягивать плечевую кость еще сильнее, пока, наконец, не смог отпустить ее и услышать сладкое «шмяк», означавшее, что кость встала на место. Он выпустил ее руку. Голова Елены моталась из стороны в сторону, губы запеклись. Он налил еще немного волшебного чая Шиничи, обладающего способностью сращивать кости, в потертую чашку, потом, подхватив слева, бережно приподнял голову Елены и поднес чашку к ее губам. Наконец он дал ее сознанию немного воли; она начала поднимать правую руку и тут же уронила ее.
Дамон вздохнул и наклонил ее голову, держа чашку так, чтобы чай стекал ей в рот. Елена покорно глотала. Это напомнило ему о Бонни... но Бонни не была так ужасно изранена. Дамон знал, что он не может вернуть Елену ее друзьям в таком состоянии – от сорочки и джинсов остались одни клочки, и все тело было в засохшей крови.
Может быть, тут можно что‑то сделать. Дамон подошел ко второй двери, ведущей из спальни, мысленно сказал «ванная – нормальная ванная», открыл замок и шагнул в дверной проем. Она оказалась в точности такой, как он ее себе представил, – белая, безупречно чистая, а на краю ванны лежит в ожидании гостей огромная стопка полотенец.
Дамон смочил одно из них теплой водой. Он уже усвоил, что раздевать Елену и класть ее в теплую воду лучше не стоит. Ей было нужно именно это, но, если кто‑нибудь узнает, ее друзья вынут у него из груди бьющееся сердце и сделают из него шашлык. Ему даже думать об этом не надо было – он просто знал, и все.
Он вернулся к Елене и стал осторожно вытирать с ее плеча засохшую кровь. Она что‑то пробормотала, дернула головой, но он не останавливался, пока плечо – вернее, та его часть, что проступала через разорванную одежду, – хотя бы по виду не стало нормальной.
Потом он взял второе полотенце и принялся за ее лодыжку. Она все еще была распухшей – какое‑то время от бега Елене придется воздержаться. Больше берцовая кость – первая из двух костей голени – отлично срослась, Лишнее доказательство того, что Шиничи и Ши‑но‑Ши не испытывали нужды в деньгах – иначе они выбросили бы этот чай на рынок и сделали на нем состояние.
– Мы смотрим на вещи... иначе, – говорил ему Шиничи, вперив в Дамона взгляд своих странных золотых глаз. – Деньги для нас не очень важны. А что важно? Предсмертная агония старого мошенника, который мучается в страхе от того, что попадет в ад. Зрелище того, как он покрывается потом, пытаясь припомнить свои давно забытые проделки. Первая слезинка ребенка, впервые испытавшего страх одиночества. Чувства неверной жены в тот момент, когда муж застал ее с любовником. Девственница... ее первый поцелуи и ночь, полная открытий. Брат, готовый умереть за брата. Такие вот штуки.
И еще много разных «штук», о которых нельзя говорить в приличном обществе, подумал Дамон. Многие из них были связаны с болью. Они были эмоциональными пиявками, высасывающими чувства смертных, чтобы компенсировать пустоту своих душ.
Ему стало дурно, когда он попытался представить себе – измерить – всю ту боль, что испытала Елена, когда выпрыгнула из машины. Она не могла не понимать, что ее может ждать мучительная смерть, – и все‑таки она предпочла ее, лишь бы не оставаться с ним.
На этот раз, перед тем как выйти в дверь, за которой перед этим была ванная с белым кафелем, он мысленно произнес: «Кухня, нормальная кухня, где в морозилке много пакетиков со льдом».
И снова он не был разочарован. Он оказался в абсолютно мужской кухне, с хромовой бытовой техникой и черно‑белым кафелем. Морозилка – шесть пакетиков со льдом. Взяв три из них, он вернулся к Елене и приложил один к плечу, второй – к локтю, третий – к лодыжке. Потом вернулся на кухню, сияющую безукоризненной красотой, за стаканом ледяной воды.

Устала. О, как она устала.
Елене казалось, что все ее тело налилось свинцом.
Каждая мышца... каждая мысль... все было придавлено свинцом.
На мгновение Елена вспомнила, что ей срочно надо что‑то делать – или, наоборот, чего‑то не делать, – но она не могла ухватить эту мысль, та была слишком тяжелой. Как и все остальное. Она даже глаза не могла открыть.
Какой‑то скрип. Рядом с ней, в кресле, кто‑то сидел. Потом на губах оказалась прохладная влага – всего несколько капель, но ей тут же захотелось взять чашку самой и пить. Божественная вода. Она была вкуснее всего на свете. Плечо ужасно болело, но эту боль можно были и перетерпеть, лишь бы пить и пить, – по нет. Чашку отодвинули от ее губ. Она слабо попыталась ухватиться за нее, но она исчезла из пределов досягаемости.
Потом Елена попыталась дотронуться до своего плеча, но этого ей не позволили все те же осторожные невидимые руки, – пока они же не промыли ее ладони теплой водой. Потом они приложили к ней пакетики со льдом и завернули ее в простыню, как мумию. Холод снял поверхностную боль, хотя оставалось и много других болей, глубоко внутри.
Обо всем этом было слишком трудно думать. И когда руки убрали лед – к тому моменту она уже дрожала от холода – Елена позволила себе снова скользнуть в сои.

Дамон ухаживал за Еленой и усыплял ее, снова ухаживал и снова усыплял. В идеально обустроенной ванной он нашел черепаховую щетку для волос и расческу. Выглядели они вполне функционально. И еще кое‑что Дамон знал точно – никогда в жизни – или не‑жизни – волосы Елены не выглядели так, как сейчас. Он осторожно попытался пройтись щеткой по ее волосам и обнаружил, что там колтуны, справиться с которыми будет труднее, чем ему казалось. Когда он нажал посильнее, Елена зашевелилась и забормотала что‑то на своем странном сонном языке.
В конце концов, все сделал именно процесс расчесывания. Не открывая глаз, Елена подняла руку, взяла щетку из его руки, а потом, когда она наткнулась на большой колтун, нахмурилась, подняла вторую руку, ухватила ею волосы и попыталась протолкнуть щетку через колтун. Дамон мог только посочувствовать. За свою многовековую жизнь он не раз отпускал длинные волосы – когда иначе было нельзя, и, хотя волосы у него были такими же хорошими, как и у Елены, ему было знакомо ощущение безнадежности, когда ты начинаешь рвать на себе волосы от самых корней. Дамон уже собирался отобрать у нее расческу, как вдруг она открыла глаза.
– Что?..– начала она и заморгала.
Дамон напрягся, готовый, если понадобится, снова погрузить ее в ментальную темноту. Но она даже не попыталась ударить его расческой.
– Что... случилось?
Ее чувства читались легко. Ей не нравилось происходящее. Ей не понравилось снова просыпаться, имея лишь слабое представление о том, что с нею было, пока она спала.
Дамон смотрел на ее лицо, готовый кидаться в бой или улепетывать, а она начала медленно ставить на место кусочки произошедшего.
– Дамой? – Она окинула его взглядом своих лазуритовых глаз, который для Дамона был равносилен удару ниже пояса.
Этот взгляд говорил:
«Ты лечишь меня? Мучаешь? Или ты просто любопытный зритель, который, попивая коньяк, наблюдает за тем, как кому‑то плохо?»
– Вампиры используют коньяк в кулинарии. Пьют они арманьяк. А я не пью... ни того ни другого, – сказал Дамон и тут же испортил весь эффект, добавив скороговоркой: – Я не угрожаю. Клянусь, Стефан оставил меня в качестве твоего телохранителя.
Строго говоря, если брать сухие факты, это было правдой. Стефан проорал: «Лучше позаботься о Елене, предатель и поддонок, или я найду способ вернуться и оторву тебе...» Шум драки заглушил остальные слова, но суть Дамон уловил. И был намерен отнестись к этому поручению предельно серьезно.
– Никто больше не сделает тебе ничего плохого, если ты позволишь мне присматривать за тобой, – добавил он, вступая в область вымыслов, потому что было очевидно: тот, кто напутал ее или вытолкнул из машины, сделал это, когда Дамон был рядом. Но больше ничего такого не случится, поклялся он. Как он ни опростоволосился в прошлый раз, отныне он гарантирует, что Елену Гилберт никто и пальцем не тронет, – а не то он умрет.
Он попытался залезть в ее мысли, но она долгим взглядом посмотрела в его глаза и передала ему слова – совершенно отчетливые и абсолютно непонятные: я знала, что была права. Все это время это был кто‑то другой. И Дамон почувствовал, что, несмотря на боль, Елена испытывает глубокое удовлетворение.
– Я повредила плечо, – она подняла правую руку, чтобы потрогать его, но Дамон ее остановил.
– Оно было вывихнуто, – сказал он. – Какое‑то время поболит.
– И еще лодыжку... Но кто‑то... Я помню, что была в лесу, посмотрела вверх, и там был ты. Я не могла дышать, но ты порвал траву и взял меня на руки... – Она в изумлении уставилась на Дамона. – Ты спас мне жизнь?
Эта фраза прозвучала как вопрос, но на самом деле вопроса там не было. Она просто удивлялась тому, что казалось ей невероятным. А потом она заплакала.
Первая слезинка ребенка, впервые испытавшего страх одиночества. Чувства неверной жены в тот момент, когда муж застал ее с любовником.
А может быть, плач молоденькой девушки, которая узнала, что ее враг спас ее от смерти.
Дамон заскрежетал зубами в бессильной ярости. Мысль, что Шиничи, может быть, подсматривает за ними, ощущает чувства Елены, пожирает их... – она была невыносима. Шиничи сделает так, что Елена все вспомнит, в этом он не сомневался. Но так и тогда, чтобы это позабавило его больше всего.
– Это моя работа, – жестко сказал он. – Я дал клятву.
– Спасибо тебе, – всхлипывая, проговорила Елена, – Нет, пожалуйста, не отворачивайся. Я серьезно. Ойййй – тут есть бумажные салфетки – или хоть что‑нибудь сухое? – Ее тело снова затряслось от рыданий.
В идеальной ванной оказалось множество бумажных салфеток. Дамон взял их и вернулся к Елене.
Он отвернулся, а она сморкалась, не переставая плакать. Не было зачарованного и чарующего духа, не было неумолимого и загадочного борца со злом, не было опасной кокетки. Была лишь истерзанная девушка, задыхающаяся, как раненая лань, и всхлипывающая. Как ребенок.
Его брат, разумеется, нашелся бы, что ей сказать. А он, Дамон, понятия не имел, что делать, – разве что он точно знал, что готов убить за это. Шиничи узнает, что это такое – связываться с Дамоном, если в дело вовлечена Елена.
– Как ты себя чувствуешь? – отрывисто спросил он. Никто не посмеет сказать, что он воспользовался ситуацией, – никто не посмеет сказать, что он сделал ей плохо только для того... чтобы использовать ее.
– Ты дал мне свою кровь? – недоуменно спросила Елена, а когда он бросил быстрый взгляд на руку с закатанным рукавом, добавила: – Нет‑нет, просто я уже знаю это ощущение. Это было, когда я только... снова вернулась на землю после того, как была духом. Стефан давал мне свою кровь, и в конце концов я... запомнила это ощущение. Это очень тепло. И немного не по себе.
Дамон развернулся и посмотрел на нее.
– Не по себе?
– Ощущение переполненности – вот здесь, – она прикоснулась к шее. – Мы думаем, что это симбиотические штуки... для вампиров и людей, которые живут вместе.
– Ты хотела сказать, для вампира, который обращает людей в вампиров, – жестко сказал он.
– Да, только я не обратилась, когда еще была наполовину духом. Но потом... я опять стала человеком, – она икнула, изобразила жалкое подобие улыбки и снова принялась работать щеткой для волос. – Я могла бы попросить тебя посмотреть на меня и убедиться самому, что я не стала вампиром, но... – Она сделала легкое беспомощное движение.
Дамон сел и представил себе, что испытывал тот, кто ухаживал за Еленой, когда она была духом‑ребенком. Образ казался мучительно заманчивым.
Он решился.
– Ты сказала, что тебе не по себе. Ты хотела сказать, что теперь я должен взять немного твоей крови?
Елена отвернулась, потом снова посмотрела на него.
– Я сказала, что я благодарна тебе. Я сказала, что у меня ощущение... переполненности. Просто я не знаю, как еще поблагодарить тебя.
Дамон учился владеть собой несколько столетий. В противном случае он сейчас бросил бы что‑нибудь через всю комнату. Он не знал, что делать, – смеяться или плакать. Она предложила ему саму себя в благодарность за спасение от страданий, от которых он должен был избавить ее, но не смог.
Но он не был героем. Он не был таким, как святой Стефан и не собирался отказываться от главного из всех возможных вознаграждений, в каких бы условиях его ни предлагали.
Он хотел ее.

30

Мэтт отчаялся разбирать улики. Единственное, что он понял: что‑то заставило Елену пройти мимо дома Дунстанов и амбара и ковылять все дальше и дальше, пока она не добралась до помятых и изодранных зарослей ползучих растений. Они свисали с пальцев Мэтта, и это напоминало ему о нехорошем ощущении щупалец жука, обвившихся вокруг его шеи.
А после этого не было вообще никаких следов. Словно прилетела летающая тарелка и своим лучом подняла Елену на небо.
Он двигался то в одну сторону, то в другую, пока не потерял из виду заросли ползущих растений и не заблудился в глубинах леса. При желании он мог бы представить вокруг себя любые звуки. А также что фонарик светит уже не так ярко, и в его луче появился нехороший желтоватый оттенок...
Занимаясь поисками, Мэтт старался как можно меньше шуметь, предполагая, что, быть может, идет по следу кого‑то, кто этого совсем не хочет. Но теперь внутри у него что‑то рвалось наружу, и его способность сдерживаться слабела с каждой секундой.
Когда же оно вырвалось, Мэтт поразился не меньше, чем должны были бы поразиться потенциальные слушатели.
– Елеееееееенаааааааа!
Еще в детстве Мэтта приучили читать перед сном молитвы. На этом его знания о церкви, в общем‑то, заканчивались, но он жил с ощущением, что есть Кто‑то или Что‑то, присматривающее за людьми. Что непонятно как и почему, по это придает смысл всему происходящему.
Весь прошлый год эта вера подвергалась серьезной проверке на прочность.
Но возвращение Елены из мертвых сняло все сомнения. Оно словно бы доказало истинность всего того, во что ему хотелось верить.
«Ты ведь не стал бы возвращать ее нам для того, чтобы через несколько дней забрать обратно? – мысленно спросил он, и этот вопрос на самом деле был формой молитвы. – Ты ведь не стал бы? Не делай так».
Дело в том, что сама мысль о мире без Елены, без ее искорки, ее сильной воли и ее умения влезать в самые безумные истории – а потом выпутываться из них еще более безумными способами – была невыносима. Эта потеря была бы слишком велика. Мир без нее будет раскрашен в грязные серые и коричневые тона. Не будет красного, как на пожарных машинах, не будет ярко‑зеленого, как перья попугая, не будет лазурного, серебряного – и золотого. Не будет золотых искорок в бездонных лазуритовых глазах.
– Елеееееееенаааааааа! Отзовись, черт возьми! Это Мэтт! Елена! Елеееее...
Внезапно он умолк и прислушался. На мгновение его сердце подскочило, все тело встрепенулось. Но потом он разобрал слова:
– Елеееенаааа! Мэээээтт! Где вы?
– Бонни? Бонни! Я здесь! – Он поднял фонарик вверх и медленно обвел его лучом круг. – Видите меня?
– А ты нас видишь?
Мэтт медленно повернулся вокруг своей оси. И – о да! – он увидел луч фонаря, второго фонаря и третьего!
Его сердце подскочило, когда он увидел, что лучей три.
– Я иду к вам! – крикнул он и пошел. Скрываться больше ни к чему. Он на что‑то натыкался, вырывал усики, хватавшие его за ноги, но громко кричал не переставая:
– Стойте, где стоите! Я иду!
И вот лучи фонаря оказались прямо перед ним, они ослепили его, в его объятиях каким‑то образом оказалась Бонни, и она плакала. Это придало ситуации хотя бы какую‑то нормальность. Бонни плакала у него на груди, он смотрел на тревожно улыбающуюся Мередит и на... миссис Флауэрс? Никаких сомнений – на ней была все та же садовая шляпа с искусственными цветами и, по‑видимому, семь или восемь шерстяных свитеров.
– Миссис Флауэрс? – спросил он, когда, наконец, движения губ догнали мозг. – А... где Елена?
Три женщины, смотревшие на него, словно бы обмякли, как будто до этого привстали на цыпочки в ожидании новостей, а теперь опустились в разочаровании.
– Мы ее не видели, – спокойно сказала Мередит. – С нею был ты.
– Я был с нею, это правда. Но потом появился Дамон. Он пытал ее, Мередит, – Мэтт почувствовал, как в него впились пальцы Бонни. – Он сделал так, что она каталась по земле в судорогах. Я думаю, что он хотел ее убить. И – он пытал и меня. Кажется, я отключился. Когда пришел в себя, ее уже не было.
– Он забрал ее с собой? – с яростью спросила Бонни.
– Да, но... что произошло потом, я не знаю, – преодолевая мучения, он рассказал, что, судя по следам, Елена выпрыгнула из машины, и что дальше эти следы заводили в никуда.
Бонни дрожала в его объятиях.
– А потом случилось еще кое‑что ненормальное, – сказал Мэтт. Медленно, периодически запинаясь, он, как мог, рассказал о том, что случилось с Кристин, и о том, как это похоже на то, что случилось с Тами.
– Но это же... полная ерунда, – сказала Бонни. – Мне казалось, я поняла, что к чему, но ведь Кристин не вступала ни в какой контакт с остальными девушками...
– Наверное, ты думала о чем‑то вроде салемских ведьм, милая, – сказала миссис Флауэрс. Мэтт все никак не мог привыкнуть к тому, что миссис Флауэрс разговаривает с ними. Она продолжала: – Но ведь ты не знаешь наверняка, с кем встречалась Кристин за последние несколько дней. Или с кем встречался Джим, если уж на то пошло. В наше время детям их возраста предоставляется большая свобода, и Джим мог стать – как это называется? – разносчиком.
– А кроме того, если она и одержима, это может быть совсем другая одержимость, – сказала Мередит. – Кристин живет в Старом лесу. Старый лес кишит этими насекомыми – малахами. Откуда мы знаем – может быть, это произошло, только когда она вышла из дома. Откуда мы знаем, что там ее ждало?
Теперь Бонни в объятиях Мэтта колотила крупная дрожь. Перед этим они выключили все фонарики, кроме одного, чтобы поберечь энергию, но из‑за этого атмосфера стала совсем жуткой.
– А как насчет телепатии? – спросил Мэтт у миссис Флауэрс. – Видите ли, я ни на секунду не верю, что этих салемских девушек преследовали настоящиеведьмы. Я думаю, что это были забитые девушки, у которых началась массовая истерика, когда они собрались вместе, и ситуация вышла из‑под контроля. Но как Кристин могла назвать меня – назвать меня – в точности так же, как это сделала Тамра?
– А что, если мы вообще все неправильно поняли? – сказала Бонни глухим голосом, исходившим откуда‑то из области солнечного сплетения Мэтта. – Что, если это вообще не имеет никакого отношения к Салему? Там истерика распространялась горизонтально, если я понятно говорю. А если здесь есть кто‑то главный, и он распространяет ее куда пожелает?
Последовала короткая пауза. Потом миссис Флауэрс пробормотала:
– Устами младенцев...
– Вы хотите сказать, что она права? Но тогда кто этот главный? Кто за всем этим стоит? – требовательно спросила Мередит. – Это не Дамон, потому что Дамон уже дважды спас Бонни... и одни раз меня. – И перед тем, как хоть кто‑нибудь успел спросить ее об этом, она продолжала: – А Елена была уверена, что Дамон и сам чем‑то одержим. Кто еще?
– Кто‑то, кого мы пока не видели, – тихо и зловеще сказала Бонни. – А если и увидим, он нам не понравится.
И в ту же секунду за их спинами раздался хруст ветки. Все как один обернулись.

– Вот чего я действительно хочу, – сказал Дамон Елене, – это чтобы ты согрелась. Можно приготовить тебе что‑нибудь горячее, чтобы ты согрелась изнутри. А можно отнести тебя в ванну, чтобы ты согрелась снаружи. И помня о том, что произошло в прошлый раз...
– Я... вряд ли смогу что‑нибудь съесть...
– Да ладно тебе. Это же американская традиция. Яблочный суп? Домашний куриный пирог?
Сама того не желая, Елена прыснула и тут же поморщилась от боли.
– Только пирог – яблочный, а домашний суп – куриный. Но для начала неплохо.
– Значит, договорились? Обещаю, что не буду класть в одно блюдо курицу и яблоки.
– Я бы попробовала съесть суп, – медленно сказала Елена. – И... ой, Дамон, я очень хочу выпить обыкновенной воды. Дай мне воды, пожалуйста.
– Я знаю, но, если ты будешь пить слишком много, будет больно. Попробую все‑таки сделать суп.
– Их продают в таких маленьких баночках с красной бумагой. А чтобы снять крышку, надо потянуть за ушко...
Он повернулся к двери, и Елена замолчала.
Дамон понимал, что она серьезно сомневается в успехе этого начинания, но так же хорошо он понимал, что, если он принесет ей хоть что‑нибудь, что можно пить, она выпьет. Когда испытываешь жажду, не привередничаешь.
Он и сам был живой иллюстрацией этого. Точнее, неживой.
Но едва он вышел за дверь, послышался страшный шум, словно ударились друг о друга два кухонных тесака.
У него от этого звука чуть не развалилась спина – от плеч до задницы.
– Дамон! – послышался жалобный голос из‑за двери. – Дамон, с тобой все в порядке? Дамон! Ответь!
Вместо того чтобы ответить, он обернулся, осмотрел дверь, которая на вид была абсолютно нормальной, и открыл ее. Любой, кто увидел бы его в этот момент, несказанно удивился бы: он вставил ключ в незапертую дверь, пробормотал: «Комната Елены», – повернул ключ и открыл дверь.
Он зашел в дверь и побежал вперед.
Елена лежала на полу, безнадежно запутавшись в простынях и одеялах. Она пыталась подняться, но ее лицо стало бело‑синим от боли.
– Кто тебя столкнул? – спросил он. Он будет убивать Шиничи медленно.
– Никто. Был какой‑то жуткий звук, когда ты закрыл дверь. Я хотела побежать за тобой, и вот...
Дамон уставился на Нее во все глаза. «Я хотела побежать за тобой, и вот...» Она измучена, ей больно, она истощена, и все‑таки она попыталась спасти его?И пыталась так решительно, что упала с кровати.
– Извини, – сказала она, заметив слезы в его глазах. – Никак не могу привыкнуть к силе тяготения. С тобой все в порядке?
– Всяко лучше, чем с тобой, – сказал он, специально стараясь, чтобы его голос звучал резко, и глядя в сторону. – Я сглупил, когда выходил из комнаты, а дом... сделал мне предупреждение.
– Ты о чем? – сказала удрученно Елена, одетая лишь в простыни.
– Об этом ключе, – Дамон поднял его и показал ей. Он был золотой, и его можно было носить как кольцо, но от него отходили два крылышка, и получался красивый ключ.
– А что с ним не так?
– Это я не так его использовал. В этом ключе хранится сила китсунэ, он может отпереть любую дверь, и ты можешь попасть через нее куда угодно, но надо сделать так: вложить его в замок, сказать, куда ты хочешь попасть, а потом повернуть ключ. Я забыл это сделать, когда выходил из комнаты.
Елена была озадачена.
– А если это дверь без замка? В спальнях обычно вообще не бывает замков.
– Он подходит к любой двери. Можно сказать, что он сам себе создает замок. Это сокровище китсунэ – я вытряс его из Шиничи, когда обозлился на него из‑за того, что тебе было плохо. Скоро он захочет его вернуть, – глаза Дамона сузились, и он слабо улыбнулся. – Интересно, кому из нас, он в конце концов достанется. Кстати, на кухне был еще один – запасной, разумеется.
– Дамон, это все очень интересно, про магические ключи, но ты не поможешь мне подняться с пола?
Дамону стало стыдно. Но дальше встал вопрос, класть ее обратно на кровать или нет.
– Я бы приняла ванну, – тихо сказала Елена. Она уже расстегнула верхнюю пуговицу своих джинсов и была готова выпрыгнуть из них.
– Подожди секунду! А что, если тебе станет плохо, и ты утонешь? Ляг, и я обещаю, что сделаю так, что ты будешь чистой, если ты готова попробовать что‑нибудь съесть. – У него возникли новые сомнения относительно этого дома. – А теперь разденься и накройся простыней. Я умею делать невероятные массажи, – добавил он, отворачиваясь.
– Слушай, отворачиваться необязательно. Я не понимаю этого с тех пор, как... вернулась, – сказала Елена. – Все эти правила приличия. И почему кто‑то должен стесняться своего тела? (Эти слова донеслись до него немного приглушенно.) – В смысле – если кто‑то говорит, что нас создал Бог, почему он забывает, что Бог создает нас голыми, даже после того, что случилось с Адамом и Евой. Если это так важно, создавал бы нас прямо в подгузниках.
– Должен сказать, твои слова напомнили мне о том, что я сказал когда‑то вдовствующей королеве Франции, – сказал Дамон, преисполненный решимости все время, пока она раздевается, разглядывать трещину в деревянной стене дома. – Я сказал, что если Бог всемогущ, всеведущ, и знает наперед судьбу каждого человека, то почему он обрекает праведников на то, чтобы рождаться такими же голыми, как и грешники?
– И что она ответила?
– Ничего. Просто хихикнула и три раза хлопнула меня веером по руке, что, как мне рассказали потом, было приглашением на любовное свидание. Увы, у меня были другие дела. Ты еще в кровати?
– Ага. И накрылась простыней, – устало сказала Елена. – Если королева была вдовствующая, я думаю, ты не особенно расстроился, – добавила она наполовину удивленным голосом. – Это ведь такие пожилые мамаши?
– Нет. Анна Австрийская, королева Франции, до самого конца сохраняла удивительную красоту. Это была единственная рыжеволосая женщина...
Дамон остановился и стал судорожно подбирать слова, глядя на кровать. Елена сделала именно то, о чем он просил. Просто он вовремя не сообразил, как она будет похожа на Афродиту, поднимающуюся из моря.
Взъерошенная белизна простыни могла сравниться с молочной и более теплой белизной ее кожи. Естественно, она нуждалась в мытье, и все же; одной мысли о том, что под тонкой простыней она восхитительно нага, было достаточно, чтобы у Дамона перехватило дыхание.
Всю свою одежду она скатала в комок и швырнула в дальний угол комнаты. Дамон не винил ее за это.
Он не думал. Он не давал себе на это времени. Он просто вытянул руки и сказал:
– Горячее куриное консоме с тимьяном в чашке Микаса и масло с ароматом цветка сливового дерева, очень теплое, в чаше.
Как только бульон был доеден, и Елена опять лежала на спине, Дамон начал осторожно массировать ее с маслом. Аромат сливы – всегда хорошее начало. Он приглушает чувствительность кожи к боли и создает хорошую основу для других, более экзотических масел, которые Дамон планировал пустить в ход позже.
В каком‑то смысле это было намного лучше, чем окунать ее в ванну или джакузи. Дамон знал, где находятся ее раны, и мог для каждой из них нагреть масло до нужной температуры. И если малоподвижные вентили в джакузи могли ударить Елену прямо по больному месту, Дамон мог избегать слишком чувствительных мест – в смысле тех, где могло стать больно.
Он начал с волос, использовав немного, совсем немного масла, чтобы даже самые трудные колтуны легко расчесались. Смазанные маслом, ее волосы засияли как золото – мед на молоке. Потом он перешел к мышцам лица – стал легонько поглаживать большими пальцами лоб Елены, чтобы смягчить кожу и расслабить лицо, заставить ее саму расслабиться в такт его движениям. Медленные круговые движения у висков, совсем легкие. Он видел проступившие топкие голубые жилки и понимал, что надави он сильнее – и она уснет.
Потом он занялся руками, предплечьями, ладонями, разбирая ее по косточкам древними прикосновениями и правильными древними веществами, пока от нее не осталось ничего, кроме расслабленного существа без костей, лежащего под простынями, мягкого, нежного, покорного. Он на миг улыбнулся своей огненной улыбкой, когда вытягивал палец ее ноги, пока тот не щелкнул, а потом улыбка стала иронической. Сейчас он мог получить от нее то, что хотел. Да, она была не в том состоянии, чтобы отказывать ему. Но он не учел того эффекта, который эта чертова простыня произведет на него. Всем известно: любые покровы, скрывающие тело, даже самые простые, всегда привлекают внимание к запретным областям. Нагота так не может. И, массируя дюйм за дюймом тело Елены, он все больше сосредотачивался на том, что находится под белоснежной тканью.
Через какое‑то время Елена сказала сонно:
– Ты не дорасскажешь мне эту историю? Про Анну Австрийскую, которая была единственной рыжей женщиной, которая...
– Ах да! Которая оставалась рыжей до конца своих дней, – пробормотал Дамон. – Кстати, говорили, что кардинал Ришелье был ее любовником.
– Это тот мерзкий кардинал из «Трех мушкетеров»?
– Да, хотя на самом деле, пожалуй, не такой уж мерзкий, как там написано, и уж во всяком случае толковый политик. А еще поговаривали, что он и был настоящим отцом короля Людовика... теперь перевернись.
– Странное имя для короля.
– Что?
– Людовик Теперь Перевернись, – сказала Елена, перевернувшись и обнажив участок молочно‑белого бедра, пока Дамон вдумчиво изучал дальний угол комнаты.
– Все зависит от традиции имянаречения в конкретной стране,– сердито сказал Дамон. Перед глазами у него не было ничего, кроме постоянно прокручивающейся картинки этого голого бедра.
– Что?
– Что?
– Я спрашивала...
– Ну как, согрелась? Все, массаж окончен, – сказал Дамой и опрометчиво хлопнул по самой высокой точке территории под простыней.
– Эй! – Елена села, и Дамой – перед которым вдруг оказалось все светло‑розовое и золотое, гладкое и ароматное, со стальными мускулами под шелковой колеей тело, – просто дал деру.
Он вернулся через приличное количество времени, держа в руках приглашение на мировую – суп. Елена, с достоинством восседающая в превращенной в тогу простыне, приняла суп. Она даже не попыталась хлопнуть его по заднице, когда он повернулся к ней спиной.
– Что это за дом? – спросила она. – Это не может быть дом Дунстанов; они – старая семья, и дом у них старый. Они были фермерами.
– Будем считать, что это моя маленькая дача в лесу.
– Ха,– сказала Елена. – Я так и знала, что ты не спишь под деревьями.
Дамону понадобилось постараться, чтобы сдержать улыбку. Еще никогда не случалось, чтобы они с Еленой были наедине и при этом не решались вопросы жизни и смерти. И если бы сейчас он вдруг сказал, что, помассировав ее обнаженное тело под простыней, понял он любит ее чисто духовно... Нет, ему никто не поверит.
– Чувствуешь себя лучше? – спросил он.
– Теплая, как куриный яблочный суп.
– А окончания я никогда не услышу?
Дамон велел ей оставаться в кровати, а сам тем временем напридумывал про себя ночных рубашек всех видов и размеров, и халатов, и домашних тапочек, ивсе это – за короткий миг, пока он шел в комнату, которая до этого была ванной. Он с удовлетворением обнаружил, что сейчас это гардеробная, в которой была любая ночная одежда, которую только можно было себе вообразить. От шелкового нижнего белья до старомодных ночных рубашек и чепчиков – в общем, все. Дамой вернулся с полными руками и предоставил Елене выбирать.
Она выбрала белую ночную рубашку с высоким воротом, сделанную из скромной ткани. Дамон обнаружил , что поглаживает роскошную небесно‑голубую ночную рубашку с подлинными валансьенскими кружевами.
– Не в моем стиле, – сказала Елена, быстро засовывая ее под другую одежду.
Не в твоем стиле, потому что здесь я, – улыбнулся про себя Дамон. Смышленая девчушка. Не хочешь провоцировать меня на что‑то такое, о чем наутро будешь сожалеть.
– Хорошо. А теперь ты можешь как следует выспаться,– сказал он и осекся, потому что она смотрела на него с удивлением и тревогой.
– Мэтт! Дамон, мы искали Мэтта! Я только что вспомнила. Мы его искали, и я... не знаю... Я больно упала. Помню, что я упала, а потом оказалась и здесь.
«Потому что я принес тебя сюда, – подумал Дамон. Потому что весь этот дом – всего лишь мысль в разуме Шиничи. Потому что единственное реальное, что здесь есть, – это мы с тобой».
Он глубоко вздохнул.

31

«Окажи нам милость – позволь выйти из твоей ловушки своим ходом – или, может быть, правильнее сказать, с помощью твоего ключа», –мысленно сказал он, обращаясь к Шиничи. Елене же он сказал так:
– Да, мы искали этого, как его там. Но ты упала и ушиблась. Я бы хотел – хотел бы попросить тебя – побыть здесь и отдохнуть, а я тем временем пойду его искать.
– Так ты знаешь, где Мэтт?
Вот к чему свелся для нее смысл всей его тирады. Вот что она услышала.
– Да.
– Тогда встали и пошли.
– Меня одного ты не отпустишь?
– Нет, – просто сказала Елена. – Я должна его найти. Я просто не смогу заснуть, если ты пойдешь один. Прошу тебя. Давай встанем и пойдем.
Дамон вздохнул.
– Хорошо. Тут в шкафу есть...
...сейчас будет...
– ...кое‑какая одежда, которая тебе подойдет. Джинсы и так далее. Сейчас я принесу, – сказал он. – Коли только мне совсем, совсем никак не удастся уговорить тебя прилечь и отдохнуть, пока я его ищу.
– Со мной все в порядке, – заверила его Елена. – А если ты уйдешь один, я выпрыгну в окно и пойду с тобой.
Она не шутила. Он пошел и принес ей обещанную кучу одежды, а потом повернулся спиной, пока Елена надевала точно такие джинсы и рубашку‑нэпдлтоп, которые были на ней перед этим, только целые и без пятен крови. Потом они вышли из дома. Елена усердно причесывала волосы и оборачивалась каждые пару шагов.
– Что ты делаешь? – спросил Дамой, когда решил, что понесет ее на руках.
– Жду, когда дом исчезнет, – сказала она; Дамон сделал лицо, которое должно было означать: «вообще не понимаю, о чем ты», и Елена добавила: – Джинсы «Армани» идеально подходят по размеру. Блузки «Лапетра» – то же самое. Рубашки «Пэндлтон», на два размера больше, точь‑в‑точь как та, что была на мне. Либо в этом доме торговый склад, либо он волшебный. Ставлю на то, что он волшебный.
Дамон взял ее на руки – это был способ сделать так, чтобы она замолчала, – и подошел к пассажирской двери «феррари». Он задумался, где они сейчас – в реальном мире или в каком‑то из шариков Шиничи.
– Ну что, исчез? – спросил он.
– Угу.
«Жалко», – подумал Дамон. Он был бы не против оставить его за собой.
Можно попробовать пересмотреть условия сделки с Шиничи. Впрочем, сейчас у него были другие заботы, намного важнее. Он слегка прижал Елену к себе, думая при этом – намного, намного важнее.
Оказавшись в машине, он обратил внимание на три мелочи. Во‑первых, щелчок, который он автоматически опознал как звук застежки, означал, что Елена пристегнулась. Во‑вторых, двери были закрыты, и открыть их мог только он. И, в‑третьих, он поехал очень медленно. У него не было оснований думать, что кто‑либо, похожий на Елену, в ближайшем будущем собирается снова выпрыгнуть из его машины, но он все‑таки решил перестраховаться.
Он не имел ни малейшего понятия, сколько еще будут действовать чары. Рано или поздно к Елене вернется память. По логике, иначе и быть не может – ведь к нему память стала возвращаться, а он бодрствовал на много дольше, чем она. Довольно скоро она вспомнит... Что вспомнит? Что он посадил ее в «феррари» протии ее воли (это плохо, но извинительно – он же не знал, что она выпрыгнет)? Что он дразнил ее и этого... Майка или Митча на поляне? У него у самого об этом были какие‑то смутные воспоминания – или это был еще один сон?
Как же он хотел знать правду! Когда он сам вспомнит все? Если он вспомнит, у него будут намного более; сильные позиции, чтобы заключать сделку.
Вдобавок маловероятно, что с Майком посреди лета вдруг случится переохлаждение во время снежного бурана – даже если он так до сих пор лежит и на этой поляне. Ночь была прохладной, но максимум, что этот парень почувствует, – это легкий приступ ревматизма. Ближе к восьмидесяти годам.
Сейчас жизненно важно, чтобы они не нашли его. Что, если он расскажет какие‑нибудь неприятные факты?
Дамон увидел, что Елена сделала то же самое движение. Дотронулась пальцами до шеи, состроила гримаску, глубоко вздохнула.
– Тебя укачивает в машине?
– Нет, я... – В лунном свете он заметил, как на ее щеках появился румянец и снова исчез, а детекторы, расположенные на его лице, засекли исходящий от нее жар. Потом она покраснела. – Я уже говорила тебе, – сказала она, – про это ощущение. Ощущение переполненности. Вот оно у меня сейчас.
И что в такой ситуации мог сделать вампир?
Сказать – извини, но до Лунного пика я завязал?
Сказать – извини, утром ты сама меня возненавидишь?
Сказать – плевать, что будет утром; это кресло можно опустить на пару дюймов?
А что, если они сейчас доедут до этой поляны, и окажется, что с этим Матом‑Шматом действительно что‑то произошло? Дамон будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь – все двадцать секунд. Елена вызовет несколько батальонов небесных духов, и они с ним разберутся. Пусть никто уже не верит в то, что она на это способна, но Дамон в это верил.
Он услышал собственный голос, который говорил так же мягко, как говорил с Пейдж или Дамарис:
– Ты мне поверишь?
– Что?
– Ты мне поверишь, если я пообещаю, что минут через пятнадцать – двадцать мы поедем именно туда, где, насколько я помню, лежит парень, которого как‑то там зовут? Если он и правда там лежит – ставлю на то, что ты больше никогда в жизни не захочешь меня видеть,– и тогда я избавлю тебя от долгих поисков. Если его там нет – и машины тоже нет – значит, мне повезло, а Мут получил выигрыш, который дается лишь раз в жизни, – и значит, мы пойдем искать дальше.
Елена пристально смотрела на него:
– Дамон, ты знаешь, где Мэтт?
– Нет. – Что ж, то, что он сказал, было в достаточной степени правдой. Но она была... чаровница, она была чистая дева, ясная дева, а кроме того – она еще и умна...
Дамон прервал свои поэтические размышления об уме Елены. С какой стати он перешел на образы из народной поэзии? Он что, действительно сходит с ума? Он уже, кажется, спрашивал себя об этом. Кстати, если ты задаешься вопросом, не сошел ли ты с ума, доказывает ли это, что ты не сошел с ума? Настоящие психи всегда уверены в том, что они нормальны, правильно? Правильно. Или все‑таки не уверены? И, кроме того, разговаривать с самим собой не полезно ни для кого.
Merda.
– Тогда ладно. Я тебе поверю.
Дамон выдохнул, в чем yе было необходимости, и поехал в сторону поляны.
Шла одна из самых увлекательных игр в его жизни. Ставка с одной стороны – его жизнь. Елена найдет способ убить его, если он убил Марка, в этом Дамон не сомневался. Ставка с другой стороны – вкус рая. Елена, которая сама хочет, Елена, которая страстно жаждет, Елена, которая позволяет делать с собой... он сглотнул. Он понял, что творит то, что больше похоже на молитву, чем все остальное, чем он занимался последние полтысячелетия.
Когда они на изгибе дороги свернули на маленькую дорожку, он следил за тем, чтобы быть начеку и чтобы двигатель автомобиля ровно гудел. Дамон надеялся, что ночной воздух сможет дать органам чувств вампира всю необходимую информацию. Он полностью отдавал себе отчет в том, что там его может ждать западня. Но дорожка была пуста, и он резко нажал на газ. Когда впереди показалась маленькая поляна, Дамой убедился, что на ней – совсем, абсолютно, блаженно – нет ни машин, ни юношей студенческого возраста с именами, начинающимися на букву «М».
Он облегченно откинулся на спинку.
Елена не сводила с него глаз.
– Ты думал, что он здесь?
– Да.
А теперь пришла пора задать серьезный вопрос. Без этого вопроса все, что он делал, стало бы враньем и мошенничеством.
– Ты помнишь это место?
Она огляделась.
– Нет. Я должна его помнить?
Дамон улыбнулся.
Впрочем, решив перестраховаться, он проехал еще триста ярдов, до следующей поляны, – на тот случай, если к ней вдруг ни с того ни с сего вернется память.
– Там были малахи, – небрежно объяснил он. – А здесь гарантированно нет никаких чудовищ. – «Ух какой я враль, враль, враль»,– радостно подумал он. Пока все идет нормально? Или нет?
Дело в том, что с того момента, когда Елена вернулась с Другой Стороны, Дамону было... не по себе. Но если в ту первую ночь он сдурел настолько, что в буквальном смысле слова отдал ей свою последнюю рубаху... все, нет таких слов, которые могли бы описать, что он чувствовал, когда она стояла перед ним, только что воскресшая, с кожей, которая светилась на темной поляне, обнаженная и не стыдящаяся этого, и не знающая, что такое стыд. И еще – когда он делал ей массаж, когда вены прорезали голубым огнем кометы перевернутое небо, Дамон ощутил то, чего не чувствовал последние пятьсот лет.
Вожделение.
Человеческое вожделение. Вампирам оно несвойственно. У вампиров оно уходит в жажду крови, одной только крови...
Но Дамон его ощутил.
И он понимал, в чем тут дело. В ее ауре. В ее крови. Елене дали в придачу кое‑что посущественней, чемкрылья. Крылья отсохли, а этот дар, похоже, остался при ней навсегда.
Дамон подумал: он так давно ее испытывал вожделения, что сейчас может ошибаться. И все‑таки он считал, что не ошибается. Аура Елены заставит даже самых дряхлых вампиров приосаниться и снова стать цветущими мужественными юношами.
Дамон откинулся настолько, насколько позволяло тесное пространство машины.
– Елена, я кое‑что хочу тебе сказать.
– Про Мэтта? – Она внимательно посмотрела нанего в упор.
– Нет, не про Мэтта. Про тебя. Я знаю, что ты удивилась, когда узнала, что Стефан оставил тебя на попечение типа вроде меня.
В «феррари» было мало места, и он уже впитывал тепло ее тела.
– Да, удивилась, – просто сказала она.
– Может быть, это потому, что...
– Может быть, это потому, что мы решили, что моя аура может вставить даже старым вампирам. И теперь мне нужна очень серьезная защита. Так сказал Стефан.
Дамон не очень понял, что такое «вставить», но он был готов канонизировать это «вставить» за то, что оно помогло ему объясниться с дамой по такому щекотливому поводу.
– Я думал, – сказал он, тщательно подбирая слова, – что для Стефана было важнее всего обезопасить тебя от всякой нечисти, которую тянет сюда со всего земного шара, – а еще больше – от того, чтобы тебя никто не заставил... э‑э‑э... вставить, если ты сама этого не захочешь.
– А теперь он ушел от меня, как самовлюбленный, тупой идиот‑мечтатель. Естественно, размышляя обо всех людях в мире, которым вставляет моя аура.
– Согласен, – сказал Дамон, стараясь не затрагивать деликатный вопрос о добровольности ухода Стефана. – И я дал обещание защищать тебя настолько, насколько это в моих силах. Елена, я действительно сделаю все возможное, чтобы никто даже близко к тебе не подошел.
– Да, – сказала Елена, – а если вдруг появляется что‑нибудь такое, – она сделала рукой жест, который, видимо, должен был обозначать Шиничи и все проблемы, которые вызвало его появление,– и никто не понимает, что с этим делать?
– Это верно, – сказал Дамой. Ему приходилось время от времени встряхиваться и напоминать себе, зачем он на самом деле здесь оказался. А оказался он здесь затем, чтобы... В общем, он был не на стороне святого Стефана. И вся штука в том, что это было очень легко...
– И она была здесь, она расчесывала волосы... прекрасная дева расчесывает свои волосы цвета пшеницы... и ее щеки схожи с цветущими розами... Дамон встряхнул себя как следует. С каких это пор он стал говорить идиотским языком английских народных песен? Что с ним творится?
Он спросил – просто для того, чтобы сказать что нибудь:
– Как ты себя чувствуешь? – И получилось так, что именно в этот миг она поднесла руку к горлу.
Елена состроила гримаску.
– Ничего себе.
И тогда они посмотрели друг на друга. Елена улыбнулась, и ему пришлось улыбнуться в ответ – сперва быстрым движением взметнулись копчики губ, но потом он заулыбался во весь рот.
В ней было... черт возьми, в ней было все. Остроумие, очарование, смелость, мудрость... и красота. И он понимал, что сейчас говорит ей все это своими глазами, – а она не отвернулась.
– Может, мы... немножко погуляем, – сказал он, и зазвенели колокольчики, и оркестр заиграл туш, исверху посыпались конфетти, и полетели выпущенные голуби...
Иными словами, она ответила:
– Давай.
Они пошли по узкой тропинке, ведущей от поляны, – тропинке довольно удобной, по мнению Дамона, чей взгляд – взгляд вампира – был приучен к темноте. Дамон не хотел, чтобы Елена много ходила. Он знал, что она еще как следует не оправилась, знал, что ей не хотелось, чтобы он понимал это и опекал ее. Внутренний голос сказал ему: «Подожди, пока она скажет, что устала, и тогда помоги ей сесть».
А потом, когда Елена в первый раз чуть‑чуть покачнулась, нечто внутри него, нечто, над которым у него не было власти, развернулось, как пружина. И тогда Дамон взял Елену на руки, принося извинения на десятке языков и вообще ведя себя по‑идиотски, и усадил ее на изящную деревянную скамью со спинкой, и укутал ноги дорожным пледом. Все это время он приговаривал: «Скажи, ты чего‑нибудь – чего угодно – еще хочешь?» Он случайно послал ей обрывок своих мыслей со списком возможных пожеланий, в котором оказались стакан воды, он сам, сидящий рядом с ней, и маленький слоненок. Когда‑то он прочитал в ее сознании, что ей очень нравятся слонята.
– Мне очень жаль, но, боюсь, слонят я не делаю, – сказал он, стоя перед ней на коленях, пристраивая поудобнее скамеечку для ног, и ухватил одну из ее мыслей – на самом деле он не так уж и отличается от Стефана».
Никакое другое имя не заставило бы Дамона сделать то, что он сделал после этого. Никакое другое слово не оказало бы на него такого эффекта. В мгновение ока плед был сброшен на землю, скамеечка для ног исчезла, Дамон держал Елену в объятиях, запрокинув ее голову, так что ее нежная шея оказалась полностью обнажена.
– Мое отличие от моего братца, – сказал он ей, – состоит в том, что он все еще надеется через какой‑нибудь черный ход пролезть на небеса. А я не нытик, не идиот и воспринимаю свою грядущую судьбу иначе. Я знаю, куда я попаду. И мне, – он улыбнулся, оскалив клыки, – глубоко на это плевать.
Елена смотрела на него расширившимися глазами – она не ожидала такого. И от неожиданности она, сама того не желая, ответила ему искренне. Ее мысли полетели прямо к нему, и их было легко прочитать.
Я знаю. Я сама такая. Если я чего‑то хочу – я это получу.Яне такая хорошая, как Стефан. И я не знаю...
Он был заворожен.
Чего ты не знаешь, солнышко?
Но она закрыла глаза и молча покачала головой.
Чтобы выйти из затруднительной ситуации, он зашептал ей на ухо:
– А что ты об этом думаешь:

Когда ты говоришь, что я тщеславный, 
Ты меры правоты своей не знаешь, 
Ты утверждаешь, что я злой и наглый; 
О, как права ты! Ты не представляешь... 
Пусть только позволят эринии мне 
Елену лобзать наяву, не во сне. 

Ее глаза широко распахнулись:
– Нет‑нет! Прошу тебя, Дамон, – она говорила шепотом. – Пожалуйста!, Пожалуйста, не сейчас! – Она с несчастным видом сглотнула. – Кстати, ты спрашивал, хочу ли я пить, – а все питье вдруг исчезло. Я не против того, чтобы самой стать питьем, если ты этого хочешь, но сначала... Я ужасно хочу пить – примерно так же, как, наверное, ты.
И она снова легонько постучала пальцами под подбородком.
У Дамона внутри все растаяло.
Он вытянул руку в сторону, и его пальцы сомкнулись вокруг ножки изящного хрустального бокала. Он с видом знатока попробовал букет – весьма изыскан но – и покатал по языку. Это было настоящее питье. Вино «Черная магия» из винограда Черная магия Кларион‑Лесс. Это был единственный сорт вина, который пило большинство вампиров, – и среди них ходили легенды о том, как оно помогает продержаться, если нет других способов утолить жажду.
Елена пила из своего бокала, и ее голубые глаза были широко раскрыты над темно‑сиреневым вином, пока он рассказывал ей кое‑что из истории этого вина. Ему нравилось смотреть на нее в таком состоянии – когда она узнавала что‑то новое, и все ее чувства были напряжены. Дамой закрыл глаза и стал вспоминать некоторые эпизоды из прошлого. Когда он открыл их снова, то увидел, что Елена, как ребенок, который хочет пить, жадно глотает...
– Это уже второй?..– Первый кубок стоял у ее ног.– Елена, где ты его взяла?
– Сделала то же, что и ты. Вытянула руку. Это ведь но очень крепко, правда? По вкусу похоже на виноградный сок, а я умирала от жажды.
Неужели она на самом деле так наивна? Это правда, вино «Черная магия» не обладает резким запахом и вкусом большинства алкогольных напитков. Его тонкий вкус был специально создан для чувствительного нёба вампиров. Дамой знал, что этот виноград выращивается в специальной почве – лессе, – которая остается после того, как измельчаются находившиеся на ней ледники. Разумеется, заниматься этим могли только вампиры‑долгожители, ведь для того, чтобы образовалось нужное количество лесса, требовалось несколько столетий. Когда почва была готова, на ней выращивали виноград и обрабатывали его, начиная с подвоя и заканчивая изготовлением сусла, – его отжимали босыми ногами в чанах из железного дерева, и все это без единого луча солнца. Благодаря этому достигался черный, бархатистый, утонченный вкус. И вот...
У Елены появились виноградные «усы». Дамону страшно захотелось стереть их поцелуями.
– Ну что ж. Когда‑нибудь ты будешь рассказывать, что выпила два стакана «Черной магии» меньше чем за минуту. Успех тебе обеспечен, – сказал он.
А она постукивала пальцем под подбородком.
– Елена, ты хочешь, чтобы я забрал у тебя часть крови?
– Да! – Она сказала это голосом, похожим на звон колокольчика, как человек, которому наконец‑то задали дельный вопрос.
Она была пьяна.
Она отвела руки назад и облокотилась на спинку скамейки, которая была устроена так, чтобы реагировать на каждое ее движение. Теперь скамейка превратилась в диван с обивкой из черной замши и высокой спинкой, и тонкая шея Елены покоилась на самой высокой точке спинки, а ее горло было открыто воздуху. Дамон с тихим стоном отвернулся. Он хотел доставить Елену в цивилизацию. Он тревожился о ее здоровье, он помнил, что надо бы побеспокоиться о состоянии.. Мутта, и вот... он не мог получить ничего из того, что хотел. Он и кровь‑то у нее толком не мог выпить, пока она пьяна.
Елена издала какой‑то другой звук – кажется, произнесла его имя. «Д'м'н?» – пробормотала она. Ее глаза были полны слез.
Дамон сделал для Елены все, что только могла сделать сиделка для пациента. Но, кажется, она просто не хотела извергать из себя два стакана «Черной магии» у него на глазах.
– Маггг...– выговорила Елена, с трудом тревожно икнув. Она схватила Дамона за запястье.
– Да, это вино нельзя пить залпом. Подожди – сядь прямо, и я попробую...
Может быть, именно потому, что он произнес эти слова не задумавшись – не заботясь о том, чтобы они не прозвучали грубо и не выглядели как манипуляция, – все и получилось. Елена послушалась его, а он приложил пальцы к ее вискам и слегка надавил. На долю секунды ему показалось, что сейчас случится катастрофа, но потом Елена задышала спокойно и ровно. Действие вина еще не закончилось, но пьяной Елена уже не была.
Итак, время настало. Он должен наконец рассказать ей правду.
Но сначала ему надо было проснуться.
– Тройной эспрессо, пожалуйста, – сказал он, вытянув руку. Кофе появился моментально, ароматный и черный, как его душа. – Шиничи говорит, что одного эспрессо достаточно, чтобы оправдать существование человеческого рода.
– Не знаю, что это за Шиничи, но я с ним согласна. Или с ней. Тройной эспрессо, пожалуйста, – сказала Елена, обращаясь к магическим силам, которые и составляли этот лес, этот снежный шарик, эту вселенную. Ничего не случилось.
– Может быть, сейчас он отрегулирован так, что реагирует только на мой голос, – сказал Дамон, улыбнулся ободряющей улыбкой – и плавным движением руки преподнес ей эспрессо.
К его удивлению, Елена хмурилась.
– Ты сказал «Шиничи». Кто это?
Меньше всего на свете Дамону хотелось, чтобы Елена встречалась с китсунэ, но он понимал: когда он расскажет ей все (а он собирался это сделать), встречи не избежать.
– Это китсунэ, лис‑демон, – сказал он. – И тот, это дал мне адрес сайта, из‑за которого Стефан умчался невесть куда.
Лицо Елены стало каменным.
– Вообще‑то, – сказал Дамон, – перед тем как делать следующий ход, я хочу отвезти тебя домой.
Елена возвела раздраженный взгляд к небесам, но не протестовала, когда он взял ее на руки и отнес к машине.
Только сейчас он сообразил, в каком месте лучше всего будет ей рассказать.
Им повезло, что у них не было насущной потребности выбираться из Старого леса. Не было ни одной дороги, которая бы не вела в тупик, на маленькую полянку или к дереву. И когда они выехали на дорожку, ведущую к их маленькому, но идеально обустроенному домику, Елена не выразила никакого удивления, так что он не сказал ни слова, когда они зашли в дом, и Дамон прошелся по нему, выясняя, что находится в их распоряжении.
В доме была одна спальня с огромной роскошной кроватью. Кухня. Гостиная. Но каждая из этих комнат могла превращаться в любую другую комнату, какую пожелаешь, – достаточно было просто мысленно произнести, чего ты хочешь, перед тем как открыть дверь. Более того, там были ключи – Дамон сообразил, что их оставил изрядно напуганный Шиничи, – которые давали дверям еще больше возможностей. Вставь ключ в дверь, скажи, куда ты хочешь попасть, – и ты попадешь туда. Похоже, так происходило, даже если загаданное место было в точке пространства и времени, находящейся за пределами владений Шиничи. Иными словами, похоже, что они имели выход в реальный мир, – но в этом Дамон не был окончательно уверен. Действительно ли это реальный мир – или просто очередная ловушка Шиничи?
Сейчас в доме появилась длинная винтовая лестница, которая вела на крышу с окруженной перильцами площадкой – точь‑в‑точь как на здании общежития. Там даже была комната, в точности такая же, как комната Стефана. Дамон заметил это, пока нес Елену по ступенькам.
– Мы идем на самый верх? – В голосе Елены звучало недоумение.
– На самый верх.
– И что мы будем делать здесь, наверху? – спросила Елена, когда он, поднявшись на крышу, усадил ее в кресло, подставил под ноги скамеечку и укутал их легким пледом.
Дамон сел в кресло‑качалку и какое‑то время раскачивался, обхватав руками колено и задрав голову к небу.
Он качнулся последний раз, потом остановился и повернулся к ней.
– Думаю, мы пришли сюда, – сказал он тоном насмешки над самим собой, который означал, что он настроен предельно серьезно, – чтобы я рассказал тебе правду, всю правду и ничего, кроме правды.

32

– Кто здесь?
Голос прорезал темноту леса.
– Кто здесь?
Бонни редко бывала благодарна кому‑либо так, как она была благодарна Мэтту за то, что он не отходил от нее ни на шаг. Ей надо было, чтобы кто‑то находился рядом. Если она сможет поглубже зарыться в кого‑нибудь другого, может быть, с ней ничего не случится. Она с трудом удержалась, чтобы не завизжать, когда тусклый луч фонарика осветил сюрреалистическую сцену.
– Изабель!
Да, это действительно была Изабель. Не в больнице города Риджмонта, а здесь, в Старом лесу. Она стояла неподалеку, полностью обнаженная, если не считать крови и грязи. В этой обстановке она казалась одновременно и затравленным зверем, и каким‑то лесным божеством. Богиней мести, богиней затравленных зверей, карающей всех, кто осмелится встать у нее на пути. Она задыхалась, она тяжело дышала, во рту у нее были пузырьки слюны, но она не была сломлена. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть в ее светившиеся красным глаза.
За спиной у нее, наступая на ветки и время от времени кряхтя и ругаясь, пробирались две другие фигуры: одна высокая и тонкая, но с головой, похожей на огромную луковицу, а вторая пониже и поплотнее. Они были похожи на гномов, которые выслеживают лесную нимфу.
– Доктор Альперт! – Мередит с трудом удавалось вести себя по‑своему – спокойно и сдержанно.
Бонни заметила, что состояние Изабель стало намного хуже. Она растеряла большинство своих шипов, колец и игл, но в тех местах, где они раньше были, выступила кровь и уже начал появляться гной.
– Не спугни ее, – раздался из темноты шепот Джима. – Мы пытаемся ее поймать с того места, где нам пришлось остановиться.
Бонни почувствовала, как Мэтт, который уже набрал в легкие воздуха, чтобы закричать, подавил крик. Кроме того, она поняла, почему голова Джима казалась такой непропорционально большой. Он нес Обаа‑сан по‑японски, на спине, а она обвила руками его шею. «Как рюкзак», – мелькнуло у нее в голове.
– Что с вами случилось? – шепотом сказала Мередит. – Мы думали, что вы поехали в больницу.
– Мы вас высадили, а потом оказалось, что поперек дороги упало дерево, и мы не могли его объехать, чтобы попасть в больницу или вообще куда‑нибудь попасть. И это было не просто дерево – там было то ли осиное гнездо, то ли что‑то внутри. Изабель очнулась – вот так – доктор щелкнула пальцами, – а когда услышала ос, то выбралась из машины и помчалась сломя голову. А мы побежали за ней. Не буду врать – если бы я была одна, я бы сделала то же самое.
– Кто‑нибудь из вас видел этих ос? – спросил Мэтт после секундной паузы.
– Нет, было уже совсем темно. Но слышали мы их отлично. Никогда не встречал раньше такого странного звука. Как будто осы на длинных ножках, – сказал Джим.
Теперь Мередит оказалась с другого бока Бонни и стиснула ее руку. Означало ли это, что она должна помалкивать, или, наоборот, ей следует все рассказать, Бонни не поняла. А если и рассказать, то что? «Здесь если дерево упало, то оно лежит ровно до того момента, как полиция собирается приехать посмотреть на него»? «Поосторожнее, тут бегают стада жуков размером с человеческую руку»? «Кстати, похоже, что один такой жук сейчас сидит внутри Изабель»? Вот от этого Джим точно рехнется.
– Если бы я понимала, в какую сторону возвращаться, я могла бы отвести этих троих в общежитие, – сказала миссис Флауэрс. – Они не имеют к этому отношения.
К удивлению Бонни, доктор Альперт не стала возражать против того, что они «не имеют к этому отношения». Кроме того, она не спросила, что миссис Флауэрс делает в это время суток в Старом лесу в компании двух молодых девушек. Но то, что она сказала, было поразительнее всего:
– Когда вы начали кричать, мы видели огни. Общежитие рядом, прямо за нами.
Бонни почувствовала, как у Мэтта напрягаются мышцы.
– Слава богу, – сказал он. А потом медленно добавил: – Но этого не может быть. Я ушел из дома Дунстанов за десять минут до того, как мы встретились, а он стоит на другом конце Старого леса. Чтобы дойти до общежития, нужно как минимум сорок пять минут.
– Не знаю, может быть или не может, но мы видели твое общежитие, Теофилия. Там на всех этажах горел свет. Ошибиться невозможно. Ты уверен, что правильно оцениваешь время? – спросила она, обращаясь к Мэтту.
Так, значит, миссис Флауэрс зовут Теофилия, подумала Бонни и едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Нервное напряжение становилось невыносимым.
Тут Мередит снова стиснула ее руку.
Иногда Бонни казалось, что между нею, Еленой и Мередит существует что‑то вроде телепатической связи. Может быть, это и не было телепатией в прямом смысле слова, но иногда им хватало одного взгляда, чтобы сказать больше, чем в бесконечно долгом разговоре. А иногда – не всегда, но иногда – казалось, что в этой же цепочке находятся и Мэтт со Стефаном. Нет, это не было настоящей телепатией, когда чужой голос звучит у тебя в голове так же отчетливо, как реальный голос звучит в твоих ушах, просто иногда казалось, что парни... настроены на тот же канал, что и девушки.
Просто сейчас Бонни точно знала, что хочет сказать Мередит. Мередит хотела сказать, что перед выходом она выключила свет в комнате Стефана на верхнем этаже, а миссис Флауэрс выключила свет на нижнем. И пусть перед глазами Бонни стоит яркий образ здания общежития, где везде горит свет, – сейчас оно выглядит не так.
Кто‑то пытается сделать из нас идиотов – вот что хотела сказать Мередит. А Мэтт находился на той же самой волне, хотя и по другим причинам. Он едва заметно наклонилась в сторону Мередит, а Бонни стояла между ними.
– Может, лучше пойти к Дунстанам? – сказала Бонни, стараясь, чтобы ее голос звучал по‑детски, и от него у любого растаяло бы сердце. – Они просто обычные люди. Они нас защитят.
– Но общежитие сразу за тем подъемом, – твердо сказала доктор Альперт. – И я буду очень благодарна тебе, если ты посоветуешь, как замедлить заражение вранах Изабель, – добавила она, обращаясь к миссис Флауэрс.
Миссис Флауэрс затрепетала – иначе это никак нельзя было назвать.
– Вот так комплимент. Мой первый совет – как можно скорее промыть раны.
Это было настолько очевидно и настолько непохоже на миссис Флауэрс, что Мэтт сильно стиснул руку Бонни, а Мередит прижалась к ней. «Йа‑хууу! – подумала Бонни.– Ну как, есть телепатия, или нет? Значит, это доктор Альперт – источник опасности. Значит, это она нам лжет».
– Хорошо. Значит, идем к общежитию, – хладнокровно сказала Мередит. – А ты, Бонни, не волнуйся. Мы о тебе позаботимся.
– Обязательно позаботимся, – подхватил Мэтт, последний раз стиснув руку Бонни. Это значило: я понял. Я знаю, кто здесь чужак. Вслух он добавил, стараясь, чтобы его голос звучал предельно серьезно: – Идти к Дунстаном все равно не имеет смысла. Я уже рассказал миссис Флауэрс и девушкам – у них дочка ведет себя так же, как Изабель.
– Протыкает себе кожу? – спросила доктор Альперт. В ее голосе звучали удивление и ужас.
– Нет. Просто ведет себя странно. В любом случае, это нехорошее место.
Пожатие руки.
«Я уже давно все поняла, – раздраженно подумала Бонни. – Типа, закрой рот».
– Идите вперед, а мы за вами, – промурлыкала миссис Флауэрс, которая, казалось, трепетала еще большеe. – Возвращаемся в общежитие.
И они пошли за доктором и Джимом. Бонни вполголоса что‑то недовольно бормотала – на тот случай, если кто‑то слушает. Все это время она, и Мэтт, и Мередит не сводили глаз с доктора и Джима.

– Хорошо, – сказала Дамону Елена. – Ты расфуфырил меня, как гламурную девушку на борту океанского лайнера, накрутил, как струны гитары, которые вот‑вот лопнут, и накормил досыта своими «потом‑потом». Ну расскажи наконец свою правду, всю правду и ничего, кроме правды, – она покачала головой. Время для нее то тянулось, то неслось вскачь.
– Кстати сказать, – сказал Дамон, – мы с тобой находимся в маленьком снежном шарике, который я сделал сам для себя. Это значит, что ближайшие несколько минут нас не видят и не слышат. Самое время провести серьезный деловой разговор.
– Значит, имеет смысл провести его в темпе? – Она ободряюще улыбнулась.
Она пыталась помочь ему. Она знала, что он нуждается в помощи. Он хотел рассказать ей правду, но это настолько противоречило его натуре, что это было все равно, что просить очень дикую лошадь позволить себя укротить.
– Есть еще проблема, – хрипло сказал Дамой, и она поняла, что он прочел ее мысли. – Они... они хотели сделать так, чтобы я не смог поговорить с тобой об этом. Они сделали это в духе старой доброй волшебной сказки – выдвинули много условий. Мне нельзя рассказывать тебе это ни в доме, ни на улице. Сейчас мы на крыше – это не в доме, но и не на улице. Мне нельзя рассказывать тебе ни при свете солнца, ни при свете луны. Сейчас солнце только что зашло, и у нас осталось минут тридцать до того, как взойдет луна, и я могу сказать, что это условие соблюдено. И еще – мне нельзя рассказывать тебе ни голой, ни одетой.
Елена машинально в ужасе опустила глаза, но, на сколько она могла судить, никаких изменений не произошло.
– Я полагаю, что и это условие тоже соблюдено, поскольку, хоть он и поклялся мне выпустить меня из своего маленького снежного шара, он не сдержал слова. Мы находимся в доме, который не является настоящим домом, – это просто мысль в чьем‑то сознании. На тебе одежда, которая не является настоящей, – это просто кусочек воображения.
Елена опять открыла было рот, но Дамон приложил к губам два пальца и сказал:
– Постой. Дай договорить, пока я еще в состоянии. Мне тогда показалось, что он будет все придумывать и придумывать эти условия, которые он вычитал из волшебных сказок. Он одержим сказками – и старой английской поэзией. Не понимаю почему – он ведь с другого конца света, из Японии. Вот кто такой Шиничи. И у него есть сестра‑близняшка... Мисао.
Сказав это, Дамон замолчал, тяжело дыша, и Елена поняла, что у Дамона могут быть еще и какие‑то внутренние условия.
– Он любит, когда его имя переводят как «смерть‑вначале» или «номер первый в том, что касается смерти». Они оба похожи на подростков со своими шифрами и играми, и все‑таки им несколько тысяч лет.
– Тысяч? – мягко подтолкнула его Елена, когда Дамон окончательно замолчал и вид у него стал измотанный, но решительный.
– Мне противно думать, сколько тысяч лет они творят на земле свои гнусности. Именно Мисао стоит за тем, что происходит с девушками этого города. Она запускает в них малахов, а потом малахи заставляют их делать то, что они делают. Ты хорошо помнишь историю своей страны? Салемские ведьмы. Это тоже была Мисао – или кто‑то вроде нее. И подобное происходило еще сотни раз до того. Когда выберешься, почитай, что случилось с монахинями‑урсулинками. Это был спокойный монастырь, и вдруг монахини стали эксгибиционистками – и даже хуже: кто‑то из них сошел с ума, а кто‑то, кто пытался им помочь, оказался одержим.
– Эксгибиционистками? Как Тамра? Но она ведь просто ребенок...
– Мисао тоже ребенок. У нее сознание ребенка.
– А как все это связано с Кэролайн?
– Во всех подобных случаях должен быть кто‑то, из своих соображений добровольно заключивший сделку с дьяволом – или с демоном. Вот как со всем этим связана Кэролайн. Но, раз речь идет о целом городе, они должны были дать ей что‑то по‑настоящему большое.
– Целом городе? Они хотят захватить власть над Феллс‑Черч?..
Дамон отвернулся. Вообще‑то они хотели истребить Феллс‑Черч, но говорить об этом было ни к чему. Дамон сидел в старом деревянном кресле‑качалке на огороженном участке крыши, сцепив руки вокруг колена.
– Перед тем как мы начнем кому‑то помогать, нам надо отсюда выбраться. Выбраться из мира Шиничи. Это важно. Я могу... сделать так, чтобы он какое‑то время нас не видел, – но от этого я устану, и мне понадобится кровь. Больше, чем ты можешь мне дать, Елена, – он поднял на нее взгляд. – Он поместил сюда красавицу вместе с чудовищем, чтобы посмотреть, кто одержит верх.
– Если ты хочешь сказать «кто кого убьет», похоже, ему придется ждать еще очень долго.
– Это сейчас ты считаешь так. Но это особая ловушка. В ней нет ничего, кроме Старого леса – такого, каким мы его видели, когда поехали по нему. Это значит, что тут нет никаких человеческих жилищ. Этот дом – единственный дом здесь, а мы с тобой – единственные живые существа. Довольно скоро ты захочешь меня прикончить.
– И все‑таки я чего‑то не понимаю, Дамон. Чего им здесь надо? Даже с учетом того, что Стефан говорил про энергетические линии, которые скрещиваются под Феллс‑Черч так, что он превращается в маяк...
– Маяк, который привлек их, – это ты, Елена. Они любопытны, как дети, и вдобавок у меня ощущение, что там, где они живут, у них уже начались серьезные неприятности. Мне кажется, что они пришли сюда, чтобы понаблюдать за исходом битвы. Увидеть, как ты восстала из мертвых.
– То есть они хотят... уничтожить нас всех? Или просто поразвлечься? Или взять власть над городом и превратить нас в марионеток?
– И того, и другого, и третьего одновременно. Они могут развлекаться, пока кто‑то другой передает их дело в высшую инстанцию в другом измерении. А развлечение для них – да, это истребление целого города. И еще – мне кажется, что Шиничи не собирается выполнять условия нашей с ним сделки, поскольку ему хочется чего‑то большего, чем весь город, – а значит, рано или поздно они могут передраться друг с другом.
– Твоей с ним сделки?
– Предмет сделки – ты. Ты принадлежала Стефану. Я хотел тебя заполучить. Он тоже хочет тебя заполучить.
Неожиданно Елена почувствовала, словно вверху живота у нее разлилась ледяная вода, она почувствовала дрожь, которая началась в этом месте и стала распространяться по всему телу.
– В чем состояла эта сделка?
Дамон отвернулся.
– Об этом говорить неприятнее всего.
– Дамон, что ты натворил? – закричала, почти проорала она.– Какую сделку ты заключил? – Теперь все ее тело била крупная дрожь.
– Я заключил сделку с демоном. Да, я знал, кто он такой, когда заключал с ним сделку. Это произошло той ночью, когда на твоих друзей напали деревья и когда Стефан выгнал меня из своей комнаты. Вот все это... В общем, я был зол, он понял это и раздул мою злость. Да, он использовал меня, он манипулировал мной – теперь я все это понимаю. Тогда‑то он и заговорил про сделку и все эти условия.
– Дамон... – дрожащим голосом начала Елена, но он перебил ее и заговорил быстро‑быстро, как будто хотел поскорее разделаться с трудной задачей, довести ее до конца, пока его не покинула решимость:
– Наконец мы договорились: он помогает мне убрать с дороги Стефана, ты достаешься мне, а ему на пару с сестрой достается Кэролайн и весь город. Прежняя сделка Кэролайн с Мисао, в чем бы она ни заключалась, объявляется недействительной.
Елена ударила его по лицу. Она сама не поняла, как ей удалось высвободить руку из укутывавшего ее пледа и сделать это молниеносное движение, но она его сделала. Она смотрела, как с его губы скатывается капелька крови, и ждала, пока он ответит ей тем же – или пока к ней вернутся силы, и она сможет убить его.

33

Но Дамон сидел и не делал ничего. Потом он облизал губы... и все. Ни слова, ни движения.
– Ты поддонок.
– Да.
– Значит, Стефан не уходил от меня.
– Да. В смысле ты поняла все правильно.
– Тогда кто писал в моем дневнике?
Дамон ничего не ответил. Он отвернулся.
– Ох, Дамон.– Она не знала, что ей делать – поцеловать Дамона или встряхнуть его. – Как ты мог... ты хоть соображаешь,– она сказала это сдавленным, угрожающим голосом, – что я пережила после того, как он исчез? Как я каждую секунду думала, что он взял и решил подняться и уйти от меня? Пусть он даже собрался вернуться...
– Мне...
– Не вздумай говорить мне, что тебе очень жаль!Не вздумай говорить мне, что ты понимаешь мои чувства, – ты не понимаешь! Кап ты посмел? У тебя и чувств таких нет!
– Мне кажется... у меня было что‑то подобное. Впрочем, я не собираюсь оправдываться. Просто хочу напомнить, что у нас мало времени – я не могу блокировать Шиничи вечно.
Сердце Елены было разбито на тысячу осколков, и она чувствовала, как каждый из этих осколков врезается в нее. Все остальное было неважно.
– Ты солгал. Вы обещали, что вы никогда не причините друг другу вреда. Ты нарушил слово...
– Я знаю. Вообще говоря, этого не должно было случиться. Но это началось той ночью, когда деревья зажали Бонни, Мередит и... Марка...
– Мэтта!
– Той же ночью, когда Стефан задал мне трепку и показывал свою подлинную Силу, – все произошло из‑за тебя. Он делал это для того, чтобы я держался от тебя подальше. До этого он надеялся, что тебя удастся спрятать. А той ночью я почувствовал себя... преданным. Не спрашивай меня, почему так, – при условии, что много лет перед этим я задавал трепку ему и заставлял его есть грязь всякий раз, когда мне этого хотелось.
Елена попыталась понять, почему так, – пыталась, несмотря на потрясение. И не могла. Но не могла она и не замечать чувства, которое вдруг обрушилось на нее, как ангел в цепях, и вцепилось в нее.
Постарайся посмотреть своими глазами. Смотри вовнутрь, а не наружу. Ты знаешь Дамона. Ты уже видела, что у него внутри. Сколько оно уже там живет?
– Ох, Дамон. Прости меня! Я знаю ответ. Дамон... Дамон. Боже мой. Я увидела, что с тобой не так. Ты одержим сильнее, чем все эти девушки.
– Эта тварь сидит у меня внутри?
Елена кивнула, сидя с закрытыми глазами. Слезы текли по ее щекам, и она почувствовала приступ тошноты уже тогда, когда заставила себя это сделать – собрать свою человеческую силу и посмотреть другими глазами, как она когда‑то научилась, – внутрь человека.
Малах, которого она увидела внутри Дамона перед этим и которого описывал Мэтт, был огромным для насекомого – он был величиной с человеческую руку. Но сейчас она почувствовала, что в Дамоне сидит что‑то... гигантское. Чудовищное. Что‑то, что заполнило его без остатка. Прозрачная голова монстра скрывалась за красивым лицом Дамона, его хитиновое тело было величиной с торс вампира, а выгнутые назад лапы располагались внутри его ног. На секунду ей показалось, что она сейчас упадет в обморок, но потом она взяла себя в руки. Глядя на эту зловещую фигуру, она задавалась вопросом – Что На Моем Месте Сделала Бы Мередит?
Мередит не стала бы терять голову. Она не стала бы врать, но придумала бы, как помочь.
– Дело плохо, Дамон. Но должен быть какой‑то способ вытащить его из тебя – и, чем скорее, тем лучше. И я найду этот способ. Пока он в тебе, Шиничи может заставить тебя делать все, что ему угодно.
– Хочешь услышать, почему, как мне кажется, он вырос таким большим? Той ночью, когда Стефан вышвырнул меня из своей комнаты, все хорошие мальчики и девочки разошлись по домам, и только вы со Стефаном пошли прогуляться. Полетать. Попорхать в воздухе.
Елена почувствовала, что холодеет.
– Вы пошли в Старый лес. Ты все еще была ребенком‑духом, не знающим добра и зла. Но Стефан мог бы лучше понимать, что кое‑чего делать не стоит – на моей территории. Вампиры серьезно относятся к вопросам территории. В том месте, где я отдыхаю. Прямо у меня на глазах.
– О, Дамон! Нет!
– О, Дамон! Да! Вы обменивались кровью, вы были слишком увлечены этим делом и не заметили бы меня, даже если бы я вдруг выпрыгнул и попробовал оторвать вас друг от друга. Ты была одета в белоснежную ночную рубашку с высоким воротником и была похожа на ангела. Я хотел прикончить Стефана на месте.
– Дамон...
– И вот тогда‑то и появился Шиничи. Ему не надо было рассказывать, что я чувствую. У него уже был план, и он мне кое‑что... предложил.
Елена снова закрыла глаза и покачала головой.
– Он заранее подготовил почву. К тому моменту ты был уже заражен и гарантированно впал в ярость.
– Не знаю почему, – продолжал Дамон, словно не слышал ее,– но я толком не подумал о том, чем это может обернуться для Бонни и Мередит – и для всего города. Я мог думать только об одном – о тебе. Я хотел только одного – тебя. И отомстить Стефану.
– Дамон, ты слышишь меня? На тот момент ты был уже целенаправленно заражен. Я видела, что внутри тебя сидит малах. Согласись, – добавила она, когда почувствовала, что он готов снова ее перебить, – ведь что‑то заставляло тебя той ночью смотреть, как у тебя под ногами умирают Бонни и остальные. Дамон, мне кажется, что избавиться от этих штук труднее, чем мне думалось вначале. Начнем с того, что в нормальном состоянии ты не стал бы стоять и пялиться на то, как люди занимаются... тем, что касается только их двоих. Разве этого недостаточно, чтобы понять, что что‑то не так?
– Это просто теория, – проворчал Дамон. Голос у него был безрадостным.
– Неужели ты не понимаешь? Его малах заставил тебя сказать Стефану, что ты спас Бонни только из жалости, это он заставил тебя отрицать, что малах заставил тебя смотреть, как на моих друзей напали деревья, что он загипнотизировал тебя. Это он – плюс твоя глупая упрямая гордыня.
– Следи внимательнее за своими комплиментами. Я могу пожухнуть, и меня унесет ветром.
– Не беспокойся, – холодно сказала Елена. – Не знаю, что дальше случится, но твое самолюбие переживет всех нас. И что произошло потом?
– Я заключил сделку с Шиничи. Он выманивает Стефана куда‑то, где я могу повидаться с ним наедине, а потом забирает его, чтобы он не смог тебя найти...
Что‑то словно бы взорвалось внутри Елены. Это был плотно надутый шар душевного подъема.
– И не убивает его?
– Что?
– Стефан жив? Он жив? Он еще... жив?
– Спокойно, – холодно сказал Дамон. – Спокойно, Елена. Без обмороков, – он взял ее за плечи. – Ты решила, что я хотел его убить?
Елену колотила такая дрожь, что она с трудом могла говорить:
– Почему ты не сказал мне об этом раньше?
– Извини. Забыл.
– Он... это точно, что он жив, Дамон? Ты в этом уверен?
– Абсолютно.
Потеряв голову, лишившись способности рассуждать, Елена сделала то, что ей удавалось лучше всего, – поддалась порыву. Она кинулась Дамону на шею и поцеловала его.
На секунду Дамон застыл от потрясения. Он нанял убийц, чтобы они похитили ее любовника и уничтожили ее город. Но в сознании Елены все выглядело совсем не так.
– Если бы он был мертв... – Его голос сорвался, и ему пришлось начать сначала: – Это было важнейшее условие сделки – Шиничи должен оставить его в живых и держать от тебя подальше. Я же не мог допустить, чтобы ты покончила с собой или возненавидели меня по‑настоящему,– в его голосе снова зазвучали ледяные нотки.– Если бы Стефан был мертв, чем бы я мог удержать тебя, принцесса?
Елена пропустила эту фразу мимо ушей.
– Раз он жив, я его найду.
– Если он тебя вспомнит. А что, если ему вычистили все воспоминания о тебе?
– Что? – Елена была готова взорваться.– Если бы из моей головы вычистили все воспоминания о Стефане, – ледяным голосом сказала она, – я влюбилась бы в него с первого взгляда. А если из головы Стефана вычистили все воспоминания обо мне, он обошел бы весь земной шар в поисках кого‑то, о ком он сам ничего не знает.
– Очень поэтично.
– И все‑таки... Спасибо тебе, Дамон, что ты не позволил Шиничи его убить.
Он покачал головой, глядя на нее, явно удивленный самим собой.
– У меня ощущение, что... просто не смог бы... иначе. Все‑таки я дал слово. Я решил – если он будет свободен, счастлив и все забудет, это будет в рамках...
– ...обещания, которое ты дал мне? Не в рамках. Но сейчас это уже не важно.
– Важно. Ты страдала из‑за этого.
– Нет, Дамон. Важно только одно – он жив. И он не уходил от меня. Значит, надежда остается.
– Но, Елена, – в голос Дамона вернулась жизнь. Он стал одновременно возбужденным и жестким, – неужели ты не понимаешь? Забудем то, что было в прошлом, – ты должна признать, что именно мы с тобойсозданы друг для друга. Мы просто больше подходим друг другу по натуре. Мы находимся на одном интеллектуальном уровне...
– И Стефан тоже.
– Черт, на это я могу ответить одно – если так, то он удачно это скрывает. Но неужели ты сама не; чувствуешь, – он сжал ее крепче, и ей стало больно, – что ты могла бы стать моей Принцессой Тьмы – и в глубине души сама этого хочешь? И если ты этого не видишь – это вижу я.
– Я не могу быть для тебя никем, Дамон. Только доброй невесткой.
Он покачал головой и хрипло рассмеялся.
– Нет, тебе подходит только главная роль. Ладно, скажу одно – если мы выживем после драки с близнецами, ты обнаружишь в себе такое, о чем даже не подозревала. И ты поймешь, что мы подходим друг другу лучше.
– А я тоже скажу одно – если мы выживем после драки с этими адскими близнецами Боббси, после этого нам понадобится любая духовная энергия, которую мы только сможем получить. И значит, мы должны вернуть Стефана.
– Может так случиться, что мы не сможем его вернуть. Да, я не спорю – если мы и выгоним Шиничи и Мисао из Феллс‑Черч, вероятность того, что мы окончательно с ними разделаемся, практически нулевая. Ты – не боец. Может быть, мы вообще не сможем нанести им существенного урона. Но даже я не знаю точно, где сейчас Стефан.
– Значит, только близнецы смогут нам помочь.
– Если они еще будут в состоянии нам помочь да, согласен. У меня такое ощущение, что «Ши‑но‑Ши» – это всего‑навсего лохотрон. Они просто отбирают у вампиров‑лохов кое‑какие воспоминания (а на Другой Стороне больше всего любят торговать воспоминаниями) – и отправляют своих клиентов обратно, пока монеты еще звенят в кассовом аппарате. Они мошенники. И вообще, все это место – гигантская трущоба и мошенничество – что‑то вроде поизносившегося Лас‑Вегаса.
– А они не боятся, что вампиры, которых они обманули, захотят с ними разобраться?
Дамон засмеялся – на этот раз мелодичным смехом.
– Вампиры, которые не хотят быть вампирами, на тотемных столбах Другой Стороны относятся к низшему разряду. Естественно, если не считать человеческие существа. На этом же уровне находятся любовники, которые решили вместе покончить с собой; на этом же уровне подростки, которые спрыгивают с крыши в уверенности, что полетят, потому что надели плащ Супермена...
Елена попыталась вырваться и потом сказать ему, что так говорить нехорошо, но он был на удивление силен.
– Судя по всему, это не самое приятное место.
– Не самое.
– И там сейчас Стефан?
– Если ему повезло.
– Итак, – сказала она, как всегда раскладывая план дальнейших действий на составляющие, – сначала мы должны выяснить у близнецов, где сейчас находится Стефан. Потом мы должны заставить их вылечить девочек, которых они заразили. Потом – сделать так, чтобы они убрались из Феллс‑Черч подобру‑поздорову. Но в самую первую очередь мы должны найти Стефана. Он сумеет нам помочь – я знаю, что это так. А потом останется лишь надеяться, что у нас хватит сил справиться с остальными пунктами плана.
– Можно позвать на помощь Стефана, я ж не спорю. Но ты пропустила самое главное. На данный момент наша главная задача – чтобы близнецы нас не убили.
– Они ведь по‑прежнему считают, что ты их друг, я права? – Разум Елены судорожно искал решение. – Сделай так, чтобы у них не осталось в этом ни тени сомнения. Подожди, пока настанет решающий момент, и воспользуйся им. У нас есть оружие против них?
– Железо. Они уязвимы перед железом – они же демоны. А еще мой дорогой Шиничи просто бредит тобой, хотя, как мне кажется. его сестра, узнав об этом, будет не в восторге.
– Бредит мною?
– Да. Тобой и английскими народными песнями, помнишь? Вот здесь я его не понимаю. Я про народные песни.
– Но как можно использовать...
– Я уверен, что Мисао разозлится, когда узнает, что он в тебя влюблен. Это всего лишь ощущение – но ведь она держала его при себе несколько тысяч лет.
– Значит, надо сделать вид, что он может меня заполучить, и таким образом поссорить их. Дамон, что ты де... – сказала она тревожно, потому что он сжал ее совсем сильно.
– Он тебя, не получит, – сказал Дамон.
– Само собой.
– Мне не нравится даже мысль о том, что кто‑то другой тебя получит. Ты создана для меня.
– Не надо, Дамон. Я уже сказала. Не заставляй меня...
– Не заставляй меня лишний раз делать тебе больно – это ты хотела сказать? Смешно. Ты не можешь сделать мне больно. А если попытаешься – сделаешь больно сама себе.
Елена смогла сделать лишь одно – чуть‑чуть отодвинуться от него.
– Дамон, всего минуту назад мы что‑то решили вместе, стали строить планы. Ты хочешь сказать, что все это отменяется?
– Нет, просто я придумал другой способ сделать из тебя отличницу‑супергероиню. Ты говорила, что ятеперь могу брать у тебя кровь хоть до скончания веков.
– Д... да, – это было правдой. Хотя она и сказала это еще до того, как он поведал обо всех своих мерзостях. И еще... – Дамон, что случилось с Мэттом там, на поляне? Мы поехали только потому, что хотели найти его. Мы его не нашли. И ты был рад этому.
Он даже для виду не стал отпираться.
– В реальном мире я был на него зол, Елена. Мне показалось, что он – одни из моих соперников. Одна из причин того, почему мы здесь, состоит в том, что здесь я могу вспомнить все в точности.
– Ты сделал с Мэттом что‑то плохое, Дамон? Сейчас ты делаешь мне больно.
– Да. – Голос Дамона внезапно стал легким и равнодушным, словно он рассказывал забавную историю. – Я сделал ему много плохого. Я причинил ему инфернальную боль, от которой остановилось множество сердец. Но твой Мутт – крепкий парень. Мне это нравится. Я делал ему все больнее и больнее, а он никак не хотел умирать. Боялся оставить тебя одну.
– Дамон! – Елена попыталась вырваться и поняла, что это невозможно. Он был намного, намного сильнее ее. – Как ты посмел сделать ему плохо?
– Я же говорю – он мой соперник, – неожиданно Дамон издал смешок. – Ты правда ничего не помнишь? Как я заставил его унижаться ради тебя? Как я заставил его глотать грязь – в прямом смысле слова – ради тебя?
– Дамон... ты сошел с ума?
– Наоборот. Я только что понял, что значит вести, себя нормально. Мне не надо убеждать тебя в том, что ты принаджишь мне. Я могу взять тебя.
– Нет,  Дамон. Я не стану твоей Принцессой Тьмы – или чем угодно, что ты там придумал, – против воли. В крайнем случае ты получишь труп, с которым можешь играть как вздумается.
– Может, это тоже был бы неплохой вариант. Но ты забыла – я могу овладеть твоим сознанием. Кроме того, у тебя остались друзья – они дома, они собираются поужинать или лечь в кровать – ты ведь этого хочешь? Пока что у них на месте руки и ноги, и они еще не знают, что такое настоящая  боль.
На этот раз Елена ответила не сразу. Потом она заговорила. Спокойно:
– Я отказываюсь от всех хороших слов, которые когда‑либо говорила о; тебе. Ты поддонок. Ты это слышишь? Ты паршивый... – Вдруг ее голос стал низким. – Это ведь они заставили тебя сказать все это? – закончила она тусклым голосом. – Шиничи и Мисао. Заставили тебя разыграть для них веселое представление. Как тогда, когда ты мучил Мэтта и меня.
– Нет. Я делаю только то, что хочется мне. Кажется, в его глазах мелькнула красная вспышка? Мгновенная вспышка пламени. – А знаешь, как ты прекрасна, когда плачешь? Ты никогда не бываешь такой красивой. Золото в твоих глазах выступает на поверхность и проливается бриллиантовыми слезами. Хорошо бы какой‑нибудь скульптор сделал для меня бюст рыдающей Елены.
– Дамон, я знаю, что это говоришь не ты. Я знаю, что это говорит та тварь, которую они в тебя запихали
– Уверяю тебя, Елена, это говорю я, и никто другой. Мне было приятно, когда я заставил его мучить тебя. Мне понравилось, как ты кричала от боли. Я заставил его порвать на тебе одежду – перед этим пришлось помучить его как следует. Но неужели ты не заметила, что твоя маечка была порвана и что ты была босой? Дело рук Мутта.
Елена заставила себя мысленно вернуться к тому моменту, когда она очнулась, после того как выпрыгнула из «феррари». Да, она была босиком и с голыми руками – на ней была только маечка. Клочки ее джинсов остались на дороге и в кустах, растущих по обочине. Но ей не приходило в голову задаться вопросом, что же случилось с ее ботинками и носками, и почему ее сорочка была снизу разорвана на полоски. Она была так благодарна за помощь... тому, кто и сделал с ней все это.
Ну да. Дамону это может казаться забавным. Она неожиданно поняла, что думает о Дамоне, а не о том, кто им управляет. Не о Шиничи или Мисао. Но это не одно и то же, сказала она себе. Не надо забывать об этом.
– Да, я получил удовольствие, когда заставлял его мучить тебя. Я получил удовольствие, когда сам мучил тебя. Я заставил его принести мне ивовый прут нужной толщины, – а потом отхлестал тебя. И ты тоже получила от этого удовольствие, честное слово. Не ищи следы от ударов – они исчезли вместе со всеми остальными ранами. Но мы все трое получали удовольствие от твоих криков. И ты, и я, и Мутт. Если честно, он, пожалуй, наслаждался больше всех.
– Закрой рот, Дамон! Я не желаю слышать, как ты говоришь о Мэтте так.
– Впрочем, я решил, что видеть тебя без одежды ему не надо, – доверительно продолжал Дамон, как будто ничего не слышал. – Так что под конец я его... вывел из игры. Положил в другой снежный шарик. Я хотел поиграть с тобой в охотника и дичь, когда ты норовила скрыться от меня в пустом шарике, из которого у тебя не было возможности выбраться. У тебя бывает такой особый взгляд – когда ты пытаешься драться, пытаешься изо всех сил, а потом понимаешь, что проиграла, – я хотел увидеть его. Ты не боец, Елена, – Дамон неожиданно издал отвратительный смешок, и, к ужасу Елены, его рука метнулась в сторону и пробила дыру в стенке.
– Дамон... – Елена начала всхлипывать.
– А потом я хотел сделать вот это, – кулак Дамона без предупреждения поднял ее подбородок, запрокинул голову. Второй рукой он схватил ее за волосы и выгнул шею под таким утлом, как ему хотелось. А потом Елена почувствовала, что он впился в нее, молниеносно, как кобра, она почувствовала, что на ее шее образовались две рваные раны, из которых брызнула кровь.
– Прошло несколько веков, и Елена пришла в себя. Она плохо соображала, что к чему. Дамон явно все еще не отошел от приятного потрясения от того, что получил в свое распоряжение Елену Гилберт. Придумывать другие планы не было времени.
Ее тело зажило собственной жизнью, удивив саму Елену не меньше, чем Дамона. В ту секунду, когда он поднял голову, ее рука выхватила у него из пальцев магический ключ. Потом она сжала ключ в руке, вывернулась, подняла колени так высоко, как только могла, и толкнула Дамона обеими ногами, так что он пролетел сквозь подгнившую древесину, из которой были сделаны перила на крыше.

34

Когда‑то давно Елена упала с этого балкона. Стефан прыгнул за ней и поймал ее, до того как она успела удариться о землю. Человек, упавший с такой высоты, разбился бы. Вампир, у которого в полном порядке рефлексы, просто перевернулся бы в воздухе, как кошка, и мягко приземлился на ноги. А вот Дамон, при тех специфических обстоятельствах, в которых он оказался этим вечером...
Судя но звукам, он попытался перевернуться в воздухе, но упал на бок и сломал какие‑то кости. Елена поняла это по тому, как он ругался, и не стала ждать дополнительных деталей. Она помчалась, как кролик, сбежала по лестнице и ворвалась в комнату Стефана. Там она быстро и почти бессознательно отправила безмолвную мольбу – и снова побежала вниз. Домик окончательно превратился в точную копию общежития. Сама не зная почему, Елена инстинктивно побежала в ту его часть, которую Дамон знал хуже всего, – крыло, где когда‑то находились помещения для прислуги. Только добежав до этого крыла, она решилась что‑то сказать дому – шепотом, не столько требуя, сколько прося, умоляя, чтобы он слушался ее так же, как перед этим слушался Дамона.
– Дом тети Джудит, – прошептала она и сунули ключ в дверь. Он погрузился в нее, как горячий нож и масло, повернулся практически сам по себе, и внезапно она опять оказалась в том месте, которое было для нее домом целых шестнадцать лет, до того, как она умерла в первый раз.
Она стояла в коридоре. Дверь в комнату ее младшей сестры Маргарет была открыта настежь, и на полу лежала сама Маргарет, глядя на нее широко раскрытыми глазами поверх книжки с яркими картинками.
– Я тебя запятнала! – радостно крикнула Елена так, словно в доме Гилбертов призраки появлялись каждый день, и Маргарет хорошо знала, как себя с ними вести. – Теперь беги к своей подружке Барбаре и запятнай ее. Беги и не останавливайся, пока не добежишь до нее. Но сначала поцелуй меня три раза. Она подхватила Маргарет на руки, прижала ее к себе, после чего едва не вытолкала за дверь.
– Стой, Елена... Так ты вернулась?..
– Да, вернулась, малышка, и на днях обязательно приду еще раз. А теперь – беги!
– Я им говорила, что ты вернешься. Ты ведь и перед этим возвращалась.
– Маргарет! Беги!
Маргарет была готова расплакаться, но, кажется, она по‑своему, по‑детски осознала серьезность ситуации. Она побежала. Елена побежала за ней, но, когда девочка свернула за угол, она вильнула к другой лестничной клетке.
Перед ней возник ухмыляющийся Дамон.
– Ты тратишь слишком много времени на болтовню, – сказал он, пока Елена судорожно соображала, что можно сделать. Прыгнуть с балкона и забежать через подъезд? Исключено. Вероятно, кости Дамона еще побаливают, но Елена, прыгнув даже со второго этажа, вполне может свернуть себе шею. Что еще? Думай!
И вот она уже открывала дверь в большой посудный шкаф, выкрикивая:
– Дом моей двоюродной бабушки Тильды! – не зная, сработает ли магия на этот раз. Но через миг она захлопнула дверь перед носом Дамона.
Да, это был дом тети Тильды, но такой, каким он был в прошлом. Неудивительно, что тетю Тильду ругали за то, что ей вечно что‑то мерещится, подумала Елена, когда увидела, как тетя Тильда поворачивается к ней и с визгом выпускает из рук плоскую стеклянную кастрюлю, из которой пахнет грибами.
– Елена! – крикнула она. – Не может быть... почешу ты такая взрослая?
– Что случилось? – громко спросила, выходя из соседней комнаты, тетя Мэгги, подруга тети Тильды. Она была выше ростом и решительней, чем тетя Тильда.
– За мной гонятся, – крикнула Елена. – Мне надо найти какую‑нибудь дверь, а если вы увидите парня, который бежит за мной...
В эту секунду Дамон шагнул из платяного шкафа, и тут же тетя Мэгги преградила ему путь.
– Ванная у тебя за спиной, – сказала она и, взяв в руки вазу, обрушила ее на голову Дамона. Удар был сильным.
Елена промчалась в ванную комнату, успев выкрикнуть:
– Школа Роберта Ли, прошлой осенью, сразу после звонка!
Она моментально оказалась затертой в толпе, состоящей из старшеклассников, старающихся успеть на свои занятия, – а потом кто‑то узнал ее, потом узнан другой, и, хотя ей успешно удалось убежать в то время, когда она еще не умерла, – никто не заорал «привидение!» – но ученики школы Роберта Ли еще не видели, чтобы Елена Гилберт была в мужской рубашке поверх нижнего белья и с разметавшимися по плечам волосами.
– Это карнавальный костюм! – прокричала она и, добавив: – Дом Кэролайн! – еще до собственной смерти породила одну из легенд, связанных с ее именем.
Потом она нырнула в подсобку для уборщиков. Мгновение спустя в коридоре появился парень, эффектнее которого никто в жизни не видывал. Парень пулей устремился в ту же самую дверь, произнеся несколько слов на каком‑то иностранном языке. Когда дверь в подсобку открыли снова, там не оказалось ни Елены, ни парня.
А Елена уже мчалась по коридору и чуть не врезалась в мистера Форбса, который, похоже, с трудом держался на ногах. В руках у него был большой стакан – на вид с томатным соком, но пахнущий алкоголем.
– Мы не знаем, куда она пошла, ясно тебе? – крикнул он еще до того, как Елена успела открыть рот. – Она совсем спятила. Болтала что‑то про какую‑то церемонию на какой‑то крыше. А что она на себя нацепила! Сейчас дети, что хотят, то и творят, а на родителей плевать хотели. – Он прислонился к стене и сполз на пол.
– От всей души сочувствую, – пробормотала Елена. Значит, церемония. Колдовские церемонии обычно устраивают при восходе лупы или в полночь. А до полуночи оставалось несколько минут. Но за эти несколько минут Елена как раз и успела определиться с планом Б.
– Прошу прощения, – сказала она, выхватив стакан из рук мистера Форбса и выплеснула его содержимое прямо в физиономию Дамона, который появился из шкафа. Потом она громко крикнула: «В какое‑нибудь место, которое не видно им», – и шагнула в...
Чистилище?
Рай?
Какое‑нибудь место, которое не видно им. Сначала Елена задумалась над тем, кто она такая, потому что ей уж точно не было видно ничего.
Но потом она поняла, что оказалась глубоко под землей, под пустой гробницей Онории Фелл. Когда‑то она с трудом пробралась сюда, чтобы спасти жизни Стефана и Дамона.
Но теперь в том месте, где не должно было быть ничего, кроме темноты, крыс и плесени, мерцал крохотный огонек. Маленький, как фея Динь‑Динь, – всего лишь искорка, он плавал по воздуху, но он не звал ее за собой, не пытался ей что‑то сказать, он... защищал се. Елена поняла это. Она взяла этот огонек рукой – на ощупь он оказался прохладным – и обвела вокруг себя окружность таких размеров, что внутри нее легко мог улечься взрослый человек.
Когда она обернулась, то увидел, что в центре круга сидит Дамон.
Для вампира, недавно от души наевшегося, он был на удивление бледным. Он ничего не сказал, не произнес ни слова, а просто смотрел на нее, когда она приблизилась к нему и дотронулась до его шеи.
Через мгновение Дамой снова пил, жадно пил самую потрясающую кровь на свете.
Обычно в такой ситуации он начинал раскладывать вкус на составляющие – вот привкус ягоды, вот вкус тропического плода, вот нежный вкус, вот пряный, вот аромат дерева, вот мягкий с бархатистым послевкусием... Сейчас – нет. Он не стал смаковать эту кровь, намного превосходившую все, для чего он мог бы подобрать слова. От этой крови он наливался такой силой, о существовании которой даже не подозревал...
Дамон...
Почему он не слушает? Почему он пьет эту невероятную кровь с ароматом потустороннего мира и не слушает, что ему говорит донор?
Пожалуйста, Дамой. Сопротивляйся...
Он должен узнать этот голос. Он ведь столько раз его слышал.
Я знаю, что они управляют тобой. Но они не могут управлять тобой целиком и полностью. Ты сильнее их. Ты сильнее...
Что ж, так и есть. Но он все хуже и хуже понимал, что происходит. Кажется, донор был чем‑то недоволен, а он, Дамон, был виртуозом в искусстве делать так, чтобы донор был доволен всем. Вдобавок он плохо помнил... нет, он обязан был вспомнить, как это началось.
Это я, Дамон. Это я, Елена. И ты делаешь мне больно.
Как больно и как путаются мысли! Елена должна была с самого начала быть умнее и не сопротивляться, когда он впился в ее вены. От этого только больнее, а толку никакого – лишь голова работает хуже.
Поэтому сейчас она пыталась заставить Дамона побороть жуткую тварь, которая сидела у него внутри. Все бы ничего, но перемены должны были произойти изнутри. Если она заставит его это сделать, Шиничи поймет, что к чему, и просто‑напросто заразит его снова. Вдобавок старый простой трюк – «Будь сильным, Дамой», – явно не срабатывал.
Неужели получается, что единственный выход – это умереть? Она могла бы сразиться с этой тварью сама, но понимала, что Сила Дамона сделает сражение бессмысленным. С каждым глотком ее новой крови он становился все сильнее и сильнее, все больше и больше; превращался в...
Во что? Это ее кровь. Может быть, он откликнется на зов ее крови, который был зовом самой Елены? Может быть, откуда‑то изнутри он сумеет победить монстра так, что Шиничи этого не заметит?
Но ей нужно было добыть откуда‑то новую Силу, придумать какую‑нибудь новую хитрость...
И ровно в тот момент, когда Елена это подумала, она почувствовала, что новая Сила шевелится в ней, просто ожидая удобного случая, чтобы ее использовали. Это была Сила особого рода, она была предназначена не для того, чтобы драться, и даже не для того, чтобы спасать саму Елену. И все равно она была в ее распоряжении. Вампиры, добычей которых она становилась, получили какие‑то глотки, а вот в ее распоряжении была вся ее кровь со всей своей невероятной энергией. Прибегнуть к ее помощи было легко – надо было просто прикоснуться к ней с голыми руками и с чистым сердцем.
Едва она сделала это, как поняла, что на губах появляются какие‑то новые слова, а самое странное – на ее теле, которое Дамон по‑прежнему держал сильно выгнутым на своих коленях, – возникают новые крылья. Воздушные крылья не для того, чтобы летать, а для чего‑то другого. Развернувшись до конца, они образовали огромную радужную арку, накрывая и окружая и Дамона, и Елену.
Крылья. Искупления. Она произнесла эти слова телепатически.
И глубоко внутри арки Дамон испустил беззвучный вопль.
Потом крылья чуть‑чуть приоткрылись. Только тот, кто многое знает о магии, мог бы увидеть, что происходит внутри. Мучения Дамона становились мучениями Елены, по мере того как она забирала у него каждое терзающее воспоминание, каждую трагедию, каждую жестокость, которую он совершал, выкладывая вокруг своего сердца новый слой безразличия и холодности.
Сейчас эти слои – твердые, как камни в ядре карликовой звезды, – ломались и разлетались. Ничто не могло остановить этот процесс. Раскалывались большие глыбы, вдребезги разлетались маленькие кусочки. Некоторые растворялись без остатка, и от них оставались только струйки едкого дыма.
И все‑таки оставалось что‑то в самой сердцевине – что‑то чернее преисподней и тверже рогов дьявола. Елене было плохо видно, что произошло с этой сердцевиной. Но она верила – она надеялась, что под конец и сердцевина разорвалась тоже.
Сейчас, и только сейчас она могла призвать на помощь другую пару крыльев. Она сомневалась, сумеет ли она после этого остаться в живых, но она точно должна была сделать это для Дамона.
Дамон стоял на полу на одном колене, крепко обхватив себя руками. Кажется, пока все шло неплохо. Это по‑прежнему был Дамон, и ему должно было стать намного легче без тяжести всей этой ненависти, предрассудков и жестокости. Он перестал без конца вспоминать годы юности и своих франтоватых приятелей, которые называли его отца старым ослом за то, что тот неудачно вкладывал свои деньги и заводил любовниц моложе, чем его собственные сыновья. Он перестал без конца вспоминать свое детство, когда тот же самый отец, напившись, избивал его за то, что он не проявляет должного прилежания в учебе или попадает в сомнительные компании.
И наконец он перестал смаковать и переживать вновь и вновь все те мерзости, которые когда‑то совершат. Он был искуплен – по воле Небес и в тот момент, когда было угодно Небесам, искуплен благодаря тем словам, что были вложены в уста Елены.
А теперь... Теперь он должен был что‑то вспомнить. Если Елена была права.
О, только бы она оказалась права!
– Что это за место? Вы ранены?
Он ее не узнавал. Он стоял на коленях; она тоже встала на колени рядом с ним.
Он бросил на нее пристальный взгляд.
– Мы молились? Или занимались любовью?
– Дамон, – сказала она, – это я, Елена. Сейчас двадцать первый век, а ты – вампир. – Затем, нежно обняв его и прислонившись к его щеке своей щекой, она прошептала: – Крылья Памяти.
И от ее позвоночника, чуть выше бедер, выросла пара прозрачных, как у бабочки, крыльев – сиреневых, лазурных, иссиня‑черных. На них были сложные узоры из крошечных сапфиров и прозрачных аметистов. Пустив в ход мышцы, которыми она никогда раньше не пользовалась, Елена легко двинула их вверх и вперед, пока они, изогнувшись, не закрыли Дамона, как щитом. Он словно бы оказался в тусклой пещере, усеянной по стенам драгоценными камнями.
По аристократическим чертам лица Дамона она видела, что он предпочел бы не вспоминать лишнего. Но новые воспоминания – воспоминания, связанные с ней, уже заполняли его. Он посмотрел на свое кольцо с лазуритом, и Елена заметила, что на его глазах появились слезы. Потом его взгляд медленно остановился на ней.
– Елена?
– Да.
– В меня что‑то вселилось и стерло у меня из памяти то, что я делал под его влиянием, – шепотом сказал он.
– Да... По крайней мере я думаю, что так и было.
– И кто‑то причинил тебе боль.
– Да.
– Я поклялся либо убить того, кто это сделал, либо сто раз превратить его в твоего раба. Он бил тебя. Он силой взял у тебя кровь. Он выдумывал нелепые байки о том, что еще с тобой сделал.
– Дамон... Да, это правда. Но прошу тебя...
– Я шел по его следу. Найдя его, я был готов его зарезать; был готов вытащить его трепещущее сердце из груди. Или преподнести ему несколько самых болезненных уроков, о которых мне доводилось слышать – а слышал я много историй, – и под конец он поцеловал бы своим окровавленным ртом твою ступню и до конца дней оставался бы твоим рабом.
Все это не шло Дамону на пользу – Елена это отчетливо видела. Его глаза побелели, как у напутанного жеребенка.
– Дамон, я умоляю тебя...
– А сделал тебе больно... я сам.
– Не ты. Ты же сам сказал. Тобой управляло другое существо.
– Ты так испугалась меня, что разделась.
Елена вспомнила про ту первую рубашку‑пэндлтон.
– Я не хотела, чтобы вы с Мэттом дрались.
– Ты позволила мне взять твою кровь, когда сама этого не хотела.
На этот раз она не нашла что сказать, кроме «да».
– Я – Боже милосердный – я использовал свою Силу для того, чтобы причинить тебе страшное горе!
– Если ты имеешь в виду жуткую боль, от которой я билась в судорогах, то да. С Мэттом ты обошелся еще хуже.
На экране дамоновского радиолокатора Мэтта не было.
– А потом я похитил тебя.
– Попытался похитить.
– А ты выпрыгнула из машины на полной скорости, только чтобы быть подальше от меня.
– Ты играл в жестокие игры, Дамой. Они велели тебе играть в жестокие игры – и может быть, даже сломать свои игрушки.
– Я искал того, кто вынудил тебя прыгнуть из машины, – я не мог вспомнить ничего, что перед этим случилось. И я поклялся, что выну его глаза и вырву язык, прежде чем он подохнет в жутких мучениях. Ты не могла ходить. Тебе пришлось сделать костыль для того, чтобы идти но лесу, и как раз в тот момент, когда должна была подоспеть помощь, Шиничи завел тебя в ловушку. О да, я его знаю. Ты зашла в смежный шарик и ходила бы там до сих пор, если бы я его не разбил.
– Нет, – спокойно сказала Елена. – Я бы уже давным‑давно умерла. Когда ты меня нашел, я задыхалась, помнишь?
– Да. – На мгновение на его лице промелькнула безумная радость. Но тут же вернулся затравленный, испуганный взгляд.– Я был твоим мучителем, твоим палачом, я запугал тебя до полусмерти. Я заставлял тебя вытворять черт знает что с... с...
– Мэттом.
– Господи.
Это действительно было воззвание к Всевышнему, а не просто восклицание, потому что он смотрел вверх, воздев сцепленные руки к небесам. – Я‑то думал, что был в твоих глазах героем. Оказалось, что я был презренной тварью. Что теперь? По справедливости, я должен был бы уже лежать мертвым у твоих ног, – он посмотрел на нее широко раскрытыми безумными черными глазами. В них не было никакой иронии, никакой насмешливости, никакой холодности. Он выглядел очень юным, бешеным и отчаявшимся. Если бы он был пантерой, то истерически мотался бы сейчас по клетке, иногда вгрызаясь в прутья решетки.
А потом он склонил голову и поцеловал ее босую йогу.
Елена была в ужасе.
– Я в твоем распоряжении. Делай со мной что захочешь, – сказал Дамон сдавленным голосом.– Можешь приказать мне умереть, не сходя с места. Я наговорил много умного, и оказывается, что чудовище – это я.
И тут он зарыдал. Пожалуй, никакое другое стечение обстоятельств не могло бы вызвать слезы на глазах Дамона Сальваторе. Но он сам загнал себя в угол. Он никогда не нарушал слова, и он дал слово растерзать чудовище – чудовище, которое сделало все это с Еленой. Тот факт, что он находился под чужим влиянием – сначала чуть‑чуть, а потом все больше и больше, пока его разум целиком не превратился в одну из игрушек Шиничи, которую можно брать и откладывать, когда заблагорассудится, – этот факт не мог оправдать его преступления.
– Ты знаешь, что я... что я проклят, – сказал он ей так, словно уже сделал первый шаг к раскаянию.
– Нет, не знаю, – сказала Елена. – Потому что я не верю, что это правда. И еще, Дамон, – подумай, сколько раз ты успешно им сопротивлялся. Я не сомневаюсь, что они хотели, чтобы ты убил Кэролайн в ту самую первую ночь, когда ты что‑то почувствовал в зеркале. Ты сказал, что ты едва не убил ее. Я не сомневаюсь, что они хотят, чтобы ты убил меня. Ты собираешься это сделать?
Он снова склонился к ее ноге, и она торопливо схватила его за плечи. Видеть его мучения было выше ее сил.
Но теперь Дамон посмотрел направо, потом налево с видом человека, у которого появилась цель. Он крутил на пальце кольцо с лазуритом.
– Дамон! О чем ты думаешь? Скажи мне, о чем ты думаешь!
– О том, что он снова может превратить меня в свою марионетку – только на этот раз кнут будет настоящим. Шиничи... создание такое чудовищное, что твой невинный разум вряд ли может это осознать. И он может взять надо мной власть в любую секунду. Ты уже это видела.
– Не сможет, если ты позволишь мне поцеловать тебя.
– Что? – Он посмотрел на нее так, будто она плохо следила за предыдущим разговором.
– Позволь мне поцеловать тебя – и вытащить из тебя умирающего малаха.
– Умирающего?
– Его смерть становится все ближе каждый раз, когда у тебя хватает сил игнорировать его.
– Он... очень большой?
– Сейчас уже примерно с тебя величиной.
– Хорошо, – прошептал он. – Мне хотелось бы одного – сразиться с ним самому.
– Pour le sport'? – спросила Елена, продемонстрировав, что прошлое лето, проведенное во Франции, не прошло впустую.
– Нет. Потому что я ненавижу эту тварь. Я с радостью вынесу боль в сто раз сильнее, чем его боль, если только буду знать, что делаю плохо ему.
Елена решила, что надо ковать железо, пока горячо. Он готов.
– Позволишь мне сделать это самой?
– Я уже сказал тебе прежде. Чудовище, причинившее тебе боль, стало твоим рабом.
Ладно. Это они обсудят как‑нибудь потом. Елена наклонилась вперед и вскинула голову, едва заметно сжав губы.
Несколько мгновения спустя Дамон, Дон Жуан темноты, понял ее.
Он поцеловал ее очень нежно, словно боясь прижаться к ней слишком плотно.
– Крылья Очищения, – прошептала Елена губами, прижатыми к его губам. Эти крылья были белыми, как нетронутый снег, и ажурными, так что в каких‑то места их почти и не было. Они широкой дутой изогнулись над Еленой, блестя переливами, которые вызвали у нее ассоциации с лунным светом на замерзшей паутинке. Они накрыли смертную девушку и вампира сетью, сотканной из алмазов и жемчуга.
– Тебе будет больно, – сказала Елена, сама не понимая, откуда она это знает. Информация, похоже, поступала к ней порция за порцией в тот момент, когда это было нужно. Это было как во сне, когда великие истины открываются сразу, без изучения, и принимаются без удивления.
Именно так она и поняла, что Крылья Очищения найдут и уничтожат чужака внутри Дамона, и что его ощущения при этом будут очень неприятными. Когда стало понятно, что малах не собирается покидать тело Дамона добровольно, Елена сказала, следуя подсказке внутреннего голоса:
– Сними рубашку. малах держится за твой позвоночник; он ближе всего к коже у спины, в том месте, куда он проник. Мне придется вытащить его руками.
– За позвоночник?
– Да. Неужели ты его не чувствовал? Я думаю, сначала, когда он только в тебя залез, это было похоже на пчелиный укус – он быстро просверлил тебе кожу, – а потом каплей слизи прилип к позвоночнику.
– А‑а‑а. Комариный укус. Да, я его почувствовал. А потом у меня заболела сначала шея, а потом стало ломить все тело. Это значило, что он... рос внутри меня?
– Да. И все больше и больше овладевал твоей нервной системой. Шиничи управлял тобой, как марионеткой.
– Боже милосердный. Как же мне тошно!
– Давай лучше сделаем так, чтобы тошно стало Шиничи. Так ты будешь снимать рубашку?
Молча, как доверчивый ребенок, Дамон снял черную куртку и рубашку. Елена направляла ее движения, и вот он уже лежал у нее на коленях. На черном фоне его мускулистая спина выглядела очень бледной.
– Заранее прошу извинить, – сказала она. – Мне придется вытаскивать его через отверстие, в которое он проник, – а это будет очень больно.
– Вот и хорошо, – проворчал Дамон. Он спрятал лицо в кольцо гибких сильных рук.
– Кончиками пальцев Елена стала щупать его шейные позвонки, пытаясь найти мягкую область, пузырь. Она обнаружила то, что искала, и стала сжимать это ногтями, пока внезапно фонтаном не брызнула кровь.
Она едва не упустила малаха; тот попытался ускользнуть, но двигался слишком медленно, и она снова ухватила его своими острыми ногтями. Наконец Елена надежно зажала его большим, указательным и средним пальцами.
Малах был еще живым и понимал, что происходит, настолько, чтобы пытаться вяло сопротивляться. Но это было похоже на то, как сопротивлялась бы медуза, – вдобавок медуза, которая лопается, когда ты вытаскиваешь ее из воды. Гладкое слизистое существо сохраняло свою форму, пока Елена медленно извлекала его через дыру в коже Дамона.
А Дамону действительно было больно. Елена это чувствовала. Она начала было брать на себя часть его боли, но он выдохнул «Не надо!» так страстно, что она решила – пусть будет, как он просит.
Малах оказался намного крупнее и плотнее, чем предполагала Елена. Видимо, он рос очень долго – маленькая капелька слизи, которая все увеличивалась и увеличивалась, пока не заполнила тело Дамона до кончиков пальцев. Ей пришлось сесть на корточки, потом отодвинуться от Дамона, потом снова вернуться к нему... И вот наконец малах оказался на полу – омерзительная вязкая белая тварь, жалкая пародия на человеческое тело.
– Все?
Дамон задерживал дыхание. Видимо, ему действительно было очень больно.
– Все.
Дамой встал и посмотрел на дряблое, белое, слабо подрагивающее существо, которое заставляло его мучить ту, что была для него дороже всего на свете. Зачем он поднял ногу и с наслаждением стал топтать малаха каблуком ботинок, пока от него не остались только отдельные части, – а потом он стал топтать ногами эти части. Елена поняла: он не хотел пускать в ход Силу, потому что боялся привлечь внимание Шиничи.
Наконец от существа остались только пятна на полу и отвратительный запах.
И тут у Елены закружилась голова – она сама не поняла, почему. Девушка протянула руку к Дамону, он протянул руку к ней, и они опустились на колени, держа друг друга в объятиях.
– Я освобождаю тебя от всех обещаний, которые ты давал, когда находился под властью этого малаха, – сказала Елена. Она умышленно сделала эту оговорку. Она не собиралась освобождать его от обещания заботиться о своем брате.
– Спасибо, – прошептал Дамон, тяжело склонив голову на плечо.
– А теперь, – сказала Елена, как воспитательница в детском саду, которая хочет поскорее переключить детское внимание на что‑то новое, – надо придумать, что делать дальше. И держать наш замысел в строгой тайне...
– Мы должны разделить кровь друг с другом. Но постой – сколько ты уже отдала мне сегодня? Ты совсем белая.
– Ты пообещал, что будешь моим рабом. Больше ты не возьмешь ни капли.
– Ты сказала, что освобождаешь меня от обещаний, – а теперь передумала и хочешь оставить меня рабом навсегда? Впрочем, есть вариант попроще. Ты возьмешь немного моей крови.
Так они и поступили, хотя Елена чувствовала легкие угрызения совести – у нее было ощущение, что она предает Стефана. Дамон без лишнего шума сделал себе надрез, а потом началось это – их сознания стали соединяться, сплавляться в единое целое. Чтобы дело было сделано, им понадобилось гораздо меньше времени, чем при общении словами: Елена рассказала Дамону то, что ее друзья выяснили о странной эпидемии, охватившей девочек города Феллс‑Черч, а Дамон рассказал Елене все, что ему было известно о Шиничи и Мисао. Елена изобрела план, как защитить остальных девочек, вроде Тами, которые тоже могли быть заражены, а Дамон пообещал, что выпытает у близнецов‑китсунэ, где сейчас Стефан.
Наконец, когда уже было нечего больше говорить, а кровь Дамона вернула розовый цвет на щеки Елены, они придумали, как встретятся снова.
На церемонии.
А потом Елена оказалась в комнате одна, а огромный ворон, захлопав крыльями, полетел к Старому лесу.
Сидя на холодном каменном полу, Елена попыталась собрать воедино все, что ей было известно. Неудивительно, что Дамон вел себя как шизофреник. Неудивительно, что он вспомнил, потом забыл, а потом снова вспомнил, что она пыталась убежать именно от него.
Память возвращалась к Дамону, когда Шиничи не управлял им – или, по крайней мере, держал его на очень длинном поводке. Но память эта была непрочной, потому что некоторые из поступков Дамона были настолько чудовищны, что его разум отказывался их признавать. Они стали органичной частью памяти одержимого Дамона, поскольку в состоянии одержимости Шиничи управлял каждым его словом, каждым жестом. А в промежутке между такими сеансами Шиничи внушал Дамону, что он должен отыскать мучителя Елены и убить его.
Для китсунэ Шиничи все это было забавным развлечением, предположила Елена. Для них с Дамоном – адом кромешным.
Ее разум отказывался признавать, что в этом аду затесались кусочки рая. Она принадлежит Стефану, и только Стефану. Точка.
Теперь нужна была еще одна магическая дверь, и Елена не знала, где ее найти. Но тут опять появился мерцающий волшебный огонек. Елена подумала, что этот огонек был последним из магических средств, которые оставила Онория Фелл, чтобы защитить основанный ею город. Елена чувствовала себя виноватой за то, что израсходовала его, – но, с другой стороны, если оно не было предназначено для нее, почему она вообще здесь оказалась?
Чтобы попробовать добраться до самой важной конечной точки, которую только можно было себе представить.
Прикоснувшись к огоньку одной рукой, а другой рукой сжимая ключ, она прошептала что было сил:
– Туда, где я смогу увидеть и услышать Стефана и дотронуться до него.

35

Тюрьма, устланная грязной соломой. И прутья решетки между ней и спящим Стефаном.
Между ней и Стефаном!
Это действительно был он. Елена сама не знала, почему была в этом уверена. Очевидно, что хозяева этого места могут сделать так, что ты увидишь все что угодно. Но сейчас – может быть, потому, что никто не ожидал, что она проникнет в этот застенок, – никто не придумал ничего, чтобы заставить ее усомниться в том, что она видела.
Это был Стефан. Он похудел, и скулы стали острее. Он был прекрасен. И его сознание – она почувствовала это – было в порядке. Правильная пропорция достоинства и любви, тьмы и света, надежды и мрачного понимания того мира, в котором он находится.
– Стефан! О, держите меня!
Он проснулся и наполовину сел.
– Дай мне по крайней мере поспать. Пойди погуляй и надень на себя другую личину, сука!
– Стефан! Что за выражения?
Она увидела, как плечи Стефана застыли.
– Что... ты... сказала?
– Стефан... это действительно я.  И ничего страшного, что ты ругаешься. Я сама ругаю последними слонами и это место, и эту парочку, что затащила тебя сюда...
– Троицу, – устало сказал он и опустил голову. – Если бы ты была настоящей, ты бы это знала. Уходи, и пусть они расскажут тебе про моего предателя‑брата и его друзьях с коронами‑кеккаи на головах, которые преследуют людей...
Елена не могла тратить время на споры о Дамоне.
– Может быть, ты, по крайней мере, посмотришь на меня?
Она видела, как он медленно поворачивает голову, медленно поднимает на нее взгляд, как подскакивает на своей подстилке из тошнотворного вида соломы, она видела, как он смотрит на нее во все глаза, словно она была спустившимся с небес ангелом.
Но потом он повернулся к ней спиной и закрыл уши руками.
– Никаких сделок, – сказал он ровным голосом. – Даже не пытайся. Убирайся. У тебя уже стало получаться лучше, но все равно ты всего лишь иллюзия.
– Стефан!
– Убирайся, я сказал!
Время проходило впустую. Как жестоко – особенно после всего, через что ей пришлось пройти, для того чтобы поговорить с ним.
– В первый раз ты увидел меня рядом с кабинетом директора школы, когда принес свои документы и загипнотизировал секретаря. Тебе не понадобилось даже смотреть на меня, чтобы понять, какая я. Однажды я рассказала тебе, что чувствую себя убийцей – потому что я тогда сказала: «Папа, смотри», – и показала пальцем, а через секунду произошла авария, в которой погибли и папа, и мама. Я так и не вспомнила, что я такое увидела. Первое слово, которое я выучила, когда вернулась из загробного мира, было слово «Стефан». А однажды в машине ты посмотрел на меня в зеркало и сказал, что я – твоя душа...
– Ты можешь не мучить меня хотя бы час? Елена – настоящая Елена – слишком умна. Она не стала бы рисковать жизнью и появляться здесь.
– Где это «здесь»? – резко спросила Елена, внезапно испугавшись. – Я должна это знать, раз уж я собралась вытащить тебя отсюда.
Стефан медленно убрал руки от ушей. Еще медленнее он повернулся к ней.
– Елена? – спросил он, словно умирающий мальчик, увидевший у своего одра доброго духа. – Но этого не может быть. Ты не можешь сюда попасть.
– Думаю, что меня здесь нет. Шиничи сделал магический дом, который может перенести тебя куда угодно – надо только назвать место и открыть дверь вот этим ключом. Я сказала: «Туда, где я смогу увидеть и услышать Стефана и дотронуться до него». Но... – она опустила взгляд, – ты сказал, что я не могу сюда попасть. Может быть, это все иллюзия?
– Тссс! – Стефан вцепился в прутья решетки.
– Ты все это время был здесь? Это и есть место, которое называется Ши‑но‑Ши?
Он усмехнулся. Смешок получился невеселым.
– Не совсем то, чего ожидал я или ты. И все‑таки все, что они говорили, оказалось правдой, Елена. Елена! Я сказал: «Елена». Елена, ты действительно здесь!
Ощущение, что они тратят время впустую, стало невыносимым. Она сделала несколько шагов по сырой хрустящей соломе, мимо каких‑то тварей, которые разбегались от нее, и вплотную приблизилась к решетке, отделяющей ее от Стефана.
Она подняла голову, взялась обеими руками за прутья решетки и закрыла глаза.
Сейчас я прикоснусь к нему. Прикоснусь. Он настоящий, и я тоже настоящая. Я прикоснусь к нему!
Стефан наклонился – видимо уступая ее желанию, подумала она, – а потом его теплые губы прикоснулись к ее губам.
Она просунула руки между прутьями решетки, потому что у них обоих подкашивались ноги – у Стефана от изумления, что он все‑таки может прикоснуться к ней, а у нее – от облегчения и счастья пополам со слезами.
Но на это времени не было.
– Стефан, немедленно возьми у меня кровь. Я приказываю.
Она в отчаянии огляделась, пытаясь найти что‑нибудь, чем можно было сделать надрез. Стефану, может быть, нужна ее Сила. Сколько бы Силы ни забрал Дамон, для Стефана у нее всегда будет все, что нужно. Всегда – даже если это ее убьет. Сейчас она была рада, что там, в гробнице, Дамой уговорил ее взять у него кровь.
– Подожди. Подожди, любимая. Я могу просто прокусить тебе руку, если ты об этом, вот только...
– Немедленно прокуси мне руку, – приказала Елена Гилберт, принцесса города Феллс‑Черч. У нее даже хватило сил встать с коленей. Стефан посмотрел на нее едва ли не виновато. – НЕМЕДЛЕННО! – повторила Елена.
И Стефан прокусил ей запястье.
Это было странное чувство. Было немножко больнее, чем обычно, когда он вонзал клыки ей в шею. Но она знала, что на запястье хорошие вены, и верила, что Стефан выберет самую широкую, чтобы уложиться в минимальное время. Ее торопливость передалась ему.
Но когда он сделал попытку отстраниться, она схватила второй рукой его курчавые черные волосы и сказала:
– Еще, Стефан. Тебе надо... я это знаю, а времени, на споры у нас нет. 
Голос, которым отдают приказы. Мередит когда‑то сказала, что она умеет говорить таким голосом и в принципе могла бы командовать армией. Кстати, не исключено, что ей понадобится армия, чтобы вытащить отсюда Стефана.
«Если придется – значит, соберу и армию», – подумала она. Ее мысли путались.
Смертельный голод Стефана – его явно не кормили с тех пор, как они виделись в последний раз, – иссяк. Теперь Стефан просто делал то, к чему Елена давно привыкла, – забирал ее кровь. Его разум стал растворяться в ее разуме. Когда ты говоришь, что соберешь армию, я тебе верю. Но и это не поможет. Отсюда еще никто не возвращался. 
Никто не возвращался, а ты вернешься. Я заберу тебя.
Елена, Елена...
Пей, сказала она, чувствуя себя мамашей‑итальянкой. Пей, сколько сможешь выпить, пока тебя не намнет тошнить.
Но как ты... Ах да, ты объяснила, как сюда попала. Ты сказала правду?
Да. Я всегда говорю тебе правду. Но как мне вытащить тебя отсюда, Стефан?
Ты знаешь, кто такие Шиничи и Мисао?
В какой‑то степени.
У каждого из них есть по половинке кольца. Если соединить половинки, получится ключ. Обе половинки сделаны в форме бегущей лисы. Но, где они их прячут, неизвестно. Кроме того, как я уже говорил: только чтобы попасть сюда, нужна целая армия.
Я найду половинки кольца. Я соединю их. Я соберу армию. Я заберу тебя.
Елена, я должен остановиться. Ты сейчас упадешь в обморок.
Я отлично умею не падать в обморок. Прошу тебя, не останавливайся.
Я все еще не верю, что это ты...
Не вздумай целовать меня! Ты должен брать мою кровь!
Слушаюсь, мэм! Нет, серьезно. Я уже сыт по горло. Она сейчас начнет из .меня выливаться.
А что будет завтра?
– Мне хватит и на завтра. – Стефан оторвался от Елены и приложил большие пальцы к руке Елены там, где она была проколота его клыками. – Я говорю правду, милая. Я больше просто не могу. 
– А послезавтра?
– Как‑нибудь продержусь.
– Не сомневаюсь. Потому что я принесла тебе кое‑ что.  Обними меня, Стефан, – сказала она, приглушив голос на несколько децибелов. – Обними через прутья.
Он послушался. Вид у него был изумленным. Она зашептала ему на ухо:
– Веди себя так, как будто ты меня любишь. Гладь меня по волосам. Говори нежные слова.
– Елена, любимая моя малышка... – Их сознания еще не совсем разъединились, поэтому он смог сказать ей телепатически: «Вести себя так, как будто  я тебя люблю?» Но пока его руки гладили, сжимали и спутывали ее волосы, руки Елены были заняты совсем другим. Она вытаскивала из‑за пазухи и вкладывала под его одежду полную фляжку «Черной магии».– Где ты это взяла? – шепотом спросил Стефан. Вид у него был ошарашенный.
– В том волшебном доме было все. Я ждала случая передать ее тебе, если тебе понадобится.
– Елена...
– Что?
Казалось, в Стефане происходила какая‑то внутренняя борьба. Наконец, уперевшись глазами в пол, он прошептал:
– Все равно из этого ничего не выйдет. Я не хочу, чтобы ты рисковала жизнью, пытаясь совершить невозможное. Тебе надо забыть меня.
– А ну‑ка пододвинь лицо к решетке. Вплотную.
Он удивленно посмотрел на нее, но, ничего не спросив, послушался.
Елена влепила ему пощечину.
Пощечина получилась не очень сильной... хотя от удара по железным прутьям у нее заболела рука.
– Мне стыдно  это слушать, – сказала она. А перед тем, как он успел произнести хоть слово, она сказала: – Тихо! 
Послышался собачий лай. Он звучал издалека, но становился все ближе.
– Это за тобой, – со страхом сказал Стефан. – Уходи!
А она просто спокойно посмотрела на него.
– Я люблю тебя, Стефан.
– Я люблю тебя Елена. Навсегда.
– Я... ох, прости. 
Она не могла  уйти, в этом было все дело. Как Кэролайн, которая говорила и говорила, но никак не могла покинуть комнату Стефана, Елена могла бесконечно стоять здесь и говорить о том, что сейчас уйдет, – но уйти не могла.
– Елена! Ты должна.  Я не хочу, чтобы ты видела, что они делают...
– Я убью их.
– Ты не убийца. Ты не боец, Елена, – и ты не должна этого видеть. Прошу тебя. Помнишь, когда‑то ты спросила, сколько раз я должен заставить тебя сказать, что ты меня просишь. Сейчас каждый раз идет за тысячу. Прошу тебя. Ради меня. Уходи.
– Последний поцелуй...
Ее сердце билось как обезумевшая птица.
– Прошу тебя!
Слепая от слез, Елена развернулась и схватилась рукой за ручку двери, ведущую из камеры.
– В тайник возле того места, где проходит церемония, чтобы меня никто не увидел! – выдохнула она, распахнула дверь и шагнула в коридор.
Она все‑таки увидела Стефана, но, насколько этого хватит, пока ее сердце опять не начнет разбиваться...
...господи, я падаю... 
...этого она не знала.

Елена поняла, что оказалась где‑то неподалеку от общежития – как минимум в двадцати пяти метрах над ним – и камнем падает вниз. Мелькнула первая паническая мысль – я сейчас разобьюсь, – потом сработал инстинкт, и после мучительных двадцати метров она вскинула руки, поработала ногами – и перестала падать.
Итак, крыльев для полета у меня больше нет, подумала она, сосредоточившись на точке между лопатками. Она знала, где именно они должны были быть, – но ничего не произошло.
Она осторожно подвинулась ближе к стволу дерева, помедлив только для того, чтобы переложить гусеницу, оказавшуюся на одной ветке с ней, на прутик повыше. Подтягивая ноги и отталкиваясь, она нашла место, где можно было сидеть, хотя, на ее вкус, ветка все‑таки была слишком высокой.
Как бы то ни было, ей было видно и то, что внизу, и пространство на крыше, и видно очень хорошо – и, чем дольше она всматривалась в какую‑то точку, тем яснее начинала видеть. «Зрение вампира», – поняла она. Значит, она стала Превращаться. Или же... но почему‑то небо у нее над головой стадо светлеть.
При помощи зрения Елена разглядела темное и пустое здание общежития, и от этого ей стало не по себе, потому что она вспомнила то, что сказал ей отец Кэролайн насчет «встречи». И то, что она телепатически узнала у Дамона о планах Шиничи на ночь Лунного пика. А что, если это не настоящее здание общежития, а просто очередная ловушка?

– Пришли! – воскликнула Бонни, когда они приблизились к общежитию. Она знача, что завопила пронзительно, даже чересчур пронзительно, и все‑таки вид общежития, сияющего огнями, как рождественская елка со звездой наверху, успокоил ее, хотя она и знала, что это неправильно. От облегчения она была готова разрыдаться.
– Да, дошли, – послышался басок доктора Альперт. – Дошли все вместе. Но из всех нас Изабель нуждается в медицинской помощи больше всех и быстрее всех. Готовь свои снадобья, Теофилия. Кто‑нибудь – сделайте для Изабель ванну.
– Давайте я, – после секундного колебания сказала Бонни дрожащим голосом. – Она ведь будет под транквилизаторами, как сейчас? Да?
– С Изабель пойду я, – сказал Мэтт. – А ты, Бонни, иди с миссис Флауэрс и помоги ей. И перед тем, как мы войдем в дом, я хочу сказать вам всем – никто никуда не ходит в одиночестве. Все ходят парами или тройками.
– Разумно, – холодно сказала Мередит и подошла ближе к доктору. – Поосторожней, Мэтт, – Изабель опаснее всего.
И тут совсем рядом с домом раздались высокие топкие голоса. Ощущение было такое, как будто две или три девочки пели одновременно:

Изабелла, Изабулька 
Слопала свою бабульку. 

– Тами? Тами Брюс? – спросила Мередит, открывая дверь в тот момент, когда пение послышалось снова. Она нырнула в дверь, потом схватила за руку доктора и втащила ее в помещение.
Да. Бонни видела три маленькие фигурки – одну в пижаме и две в ночных рубашках, и это были Тами Брюс, Кристин Дунстан и Ава Зарински. «Но ведь Аве всего одиннадцать, – подумала Бонни,– и она живет слишком далеко и от Тами, и от Кристины». Все три девочки пронзительно захихикали. Потом они запели снова, и Мэтт решительно направился к Кристин.
– Помоги мне! – заорала Бонни. Она как будто пыталась обуздать дикую лягающуюся кобылицу, которая брыкается во все стороны. Изабель впала в буйное состояние, причем каждый раз, когда девочки припевали свою дразнилку, ее бешенство становилось сильнее.
– Держу, – сказал Мэтт, крепко обхватив Изабель обеими руками, но даже вдвоем они не могли ее удержать.
– Сейчас дам ей еще успокоительного, – сказала доктор Альперт, и Бонни заметила, что Мэтт и Мередит обменялись подозрительными взглядами.
– Нет. Не надо. Пусть лучше миссис Флауэрс даст ей что‑нибудь, – отчаянным голосом сказала Бонни, но поздно – иголка уже готова была вонзиться в руку Изабель.
– Ничего вы ей не дадите, – хладнокровно сказала Мередит голосом, который означал «спектакль окончен», и взмахом ноги, как танцовщица из кордебалета, выбила шприц из руки доктора.
– Мередит! Что с тобой случилось? – закричала доктор, выгнув запястье.
– Да нет, что с вами случилось? Кто вы? Где мы? Это не может быть настоящее общежитие.
– Обаа‑сан! Миссис Флауэрс! Вы можете нам помочь? – с трудом выговорила Бонни, которая все еще пыталась справиться с Изабель.
– Сейчас попробую, – решительно сказала миссис Флауэрс и направилась к ним.
– Нет, помочь с доктором Альперт, а может быть, и с Джимом. Вы не знаете какого‑нибудь... какого‑нибудь заклинания, чтобы оборотень принял свой настоящий облик?
– Ох, – сказала Обаа‑сан. – Я могу помочь. Только поставь меня за землю, Джим. Вы и глазом не моргнете, как все оборотни примут свой настоящий облик.

Джейнила была десятиклассницей с большими мечтательными темными глазами, которые чаще всего смотрели в книгу. Но сейчас, когда близилась полночь, а бабушка все не звонила, она закрыла книгу и посмотрела на Тая. Тайлер мог казаться огромным, яростным и опасным на футбольном поле, но за его пределами это был самый преданный, добрый и нежный старший брат, о котором только может мечтать девочка.
– Как ты думаешь, с бабушкой все в порядке?
– Ммм? – Тайлер тоже уткнулся носом в книгу – это было одно из руководств «Как поступить в колледж твоей мечты». Выпуск был не за горами, и ему предстояло принять серьезное решение. – Ну да, а что?
– Схожу‑ка я, посмотрю, как там девочка.
– Знаешь что, Джей? – Он игриво ткнул ее пальцем ноги. – Ты всегда слишком сильно паришься.
Через мгновение он снова с головой ушел в шестую главу, которая называлась «Как наилучшим образом использовать свое участие в благотворительных работах», но тут прямо у него над головой раздался пронзительный вопль. Долгий, оглушительный, высокий. Это был голос его сестры. Он отшвырнул книгу и помчался наверх.

– Обаа‑сан? – Бонни не поверила своим ушам.
– Подожди совсем чуть‑чуть, милая, – сказала бабушка Сэйту. Джим поставил ее на землю, и теперь она, стоя с ним лицом к лицу, снизу вверх смотрела на него, а он смотрел на нее сверху вниз. И в том, как они глядели друг на друга, было что‑то... что‑то не то.
Бонни почувствовала, что на нее накатывает дикий ужас. Может, пока Джим нес Обаа‑сан на плечах, он что‑то с ней сделал? Ну разумеется. Почему она, Бонни, об этом не подумала? А тут еще доктор Альперт со своим шприцем, который она готова всадить в любого, кто «обнаружит истерические симптомы». Бонни посмотрела на Мередит, но та пыталась справиться с двумя вырывающимися девочками и ответила ей беспомощным взглядом.
«Тогда так,– решила Бонни.– Я лягну его туда, где больнее всего, и оттащу от него старушку». Она повернулась к Обаа‑сан и похолодела.
– Вот только сделаю кое‑что... – сказала Обаа‑сан. И сделала. Джим согнулся вдвое, а она поднялась на цыпочки. Они слились в страстном чувственном поцелуе.
Господи!
Итак, они встретили в лесу четверых – и решили, что двое из этой четверки нормальны, а двое ненормальны. Откуда им было знать, кто именно эти двое? Они решили – если двое видели то, чего не могло быть...
Но ведь дом действительно стоит здесь; Бонни сама его отлично видела. Она что, тоже ненормальная?
– Мередит, бежим! – заорала она. Нервы сдали, и она со всех ног помчалась в лес.
Что‑то с небес схватило и подняло ее, легко, как сова – мышь, зажав жесткой железной хваткой.
– Куда‑то собралась? – спросил Дамон, проплыв последние несколько ярдов перед тем, как остановиться, и держа ее одной стальной рукой.
– Дамон!
Глаза Дамона были чуть‑чуть прищурены, словно он улыбался какой‑то шутке, попятной только ему одному.
– Да, исчадие ада собственной персоной. Скажи мне что‑нибудь, моя яростная маленькая стерва.
Бонни уже перестала брыкаться, поняв, что это бесполезно. Ей даже порвать одежду на нем не удалось.
– Что? – огрызнулась она. Она не знала, одержим он сейчас или нет. В последний раз она видела Дамона, когда он откликнулся на ее Зов и спас ее от безумной Кэролайн. Но, с другой стороны, Мэтт рассказал, что он сотворил что‑то ужасное с Еленой.
– Почему девушки так любят обращать грешников? Почему так получается, что им можно скормить все что угодно, только если им покажется, что они могут тебя переделать?
Бонни не совсем поняла, о чем он говорит, но могла догадаться.
– Что ты сделал с Еленой? – жестко спросила она.
– Дал ей то, чего она хотела, больше ничего, – сказал он, и его черные глаза заблестели. – Неужели в этом есть что‑то плохое?
Бонни, напутанная блеском его глаз, даже не попыталась убежать снова. Она знала, что это бесполезно. Он был быстрее и сильнее, и вдобавок умел летать. Кроме того, на его лице была написана отстраненная безжалостность, которую она уже видела прежде. Нет, это были не Дамон и Бонни. Это были прирожденный хищник и прирожденная жертва.
А потом она снова оказалась рядом с Джимом и Обаа‑сан – нет, рядом с парнем и девушкой, которых никогда раньше не видела. Бонни успела вовремя, чтобы увидеть процесс превращения. Она увидела, как тело Джима съежилось, волосы почернели, но не это было самое поразительное. Самым поразительным было то, что по краям его волосы стали не черными, а темно‑красными. Впечатление было такое, будто кончики его волос лизало пламя, а дальше они уходили во тьму. Глаза его были золотыми и смеющимися.
Бонни видела, как старческое кукольное тело Обаа‑сан помолодело, окрепло, вытянулось. Девушка была красивой; это Бонни была вынуждена признать. У нее были прекрасные сливово‑черные глаза и шелковистые волосы, падавшие чуть ли не до талии. Они были такими же, как у ее брата, только кончики их были еще ярче  – не темно‑красные, а алые. Она была одета в едва заметную ажурную блузку, открывавшую ее изящную фигурку выше пояса, и черные кожаные штаны с низкой посадкой, демонстрировавшие ее тело снизу. На ней были дорогие на вид сандалии, а ногти на ногах были выкрашены в тот же алый цвет, что и кончики волос. На поясе неровным кругом висел кнут с черной чешуйчатой ручкой.
Доктор Альперт медленно спросила:
– Что с моими внуками?
– Они здесь ни при чем, – лучезарно улыбнувшись, сказал юноша со странными волосами. – Если не будут совать нос не в свое дело, можете о них не волноваться.

– То ли самоубийство, то ли попытка самоубийства, то ли... не знаю, – едва не плача, говорил Тайрон полицейскому диспетчеру по телефону. – Мне кажется, что это Джим, который в прошлом году ходил в ту же школу, что и я. Нет, никакие наркотики тут ни при чем – я пришел сюда, чтобы позаботиться о своей младшей сестре Джейниле. Она тут присматривала за ребенком... знаете что, может, вы просто приедете, и все? Этот парень сжевал себе почти все пальцы на руках, а когда я зашел, он сказал: «Я всегда буду любить тебя, Елена», – взял Карандаш, и... нет, я не знаю, жив он или нет. Но наверху лежит старушка, и уж она‑то точно мертва. Потому что она не дышит.

– Это еще что за черт? – спросил Мэтт, воинственно разглядывая странного юношу.
– Я черт...
– И какого черта ты тут делаешь?
– Я черт Шиничи, – намного громче повторил юноша, явно недовольный тем, что его перебили. – Я китсунэ, лис‑оборотень, если так тебе будет понятней, – и я прикалываюсь над твоим городом, идиот. Я пропутешествовал через полмира, чтобы это сделать, и я рассчитывал, что ты, по крайней мере, уже слышал мое имя. А это – моя очаровательная сестра Мисао. Мы с ней двойняшки.
– Да хоть тройняшки. Да, Елена говорила, что, кроме Дамона, тут замешан кто‑то еще. И Стефан говорил то же самое, пока не... Так, стоп. Что вы сделали со Стефаном. Что вы сделали с Еленой? 
Пока двое этих странных парней, ощетинившись, смотрели друг на друга – в случае с Шиничи в буквальном смысле слова, потому что кончики его волос поднялись почти вертикально, – Мередит обменялась взглядами с Бонни, доктором Альперт и миссис Флауэрс. Потом она посмотрел на Мэтта и легонько прикоснулась пальцем к груди. Только у нее могло бы хватить силы, чтобы справиться с ним, хотя доктор Альперт коротко кивнула в знак того, что будет помогать.

Они наконец пришли в движение, когда парни уже перешли на крик, Мисао истерически хохотала, валяясь на земле, а Дамон стоял, прислонившись к двери и закрыв глаза. Без какого‑либо условного сигнала они инстинктивно все вместе бросились вперед. Мередит и доктор Альперт подхватили Мэтта с обеих сторон и просто подняли его над землей; в тот же миг Изабель с гортанным криком неожиданно прыгнула на Шиничи. Никто не ожидал от нее ничего подобного, но, как решила Бонни, проносясь через препятствия и даже не замечая их, это пришлось как нельзя кстати. Мэтт все еще орал, пытаясь вернуться и выплеснуть свое раздражение на Шиничи, но ему было не вырваться.
Когда они снова оказались в лесу, Бонни не могла поверить, что это у них получилось. Даже миссис Флауэрс не отставала; кроме того, уцелело большинство фонариков.
Это было настоящее чудо. Они сбежали даже от Дамона. Теперь задача состояла в том, чтобы вести себя очень тихо и пройти через Старый лес, не привлекая ничьего внимания. Может быть, им удастся выйти к настоящему общежитию, решили они. Тогда можно будет выяснить, как спасти Елену от Дамона и двух его приятелей. Даже Мэтт должен был в конце концов признать, что их шансы справиться с тремя сверхъестественными существами были весьма невелики.
Бонни жалела только об одном – что они не смогли прихватить с собой Изабель.

– Что ж, пора идти к настоящему зданию общежития, – сказал Дамон, когда Мисао наконец усмирила Изабель и привела ее в полубессознательное состояние. – Там скоро будет Кэролайн.
Мисао оторвала взгляд от Изабель. Казалось, она была немного удивлена:
– Кэролайн? Зачем нам понадобилась Кэролайн?
– Ну так мы же собираемся повеселиться? – сказал Дамон самым очаровательным, самым кокетливым своим голосом, и лицо Шиничи тут же перестало быть виноватым. Он улыбнулся.
– Это ведь та девушка, которую ты использовала в качестве разносчика? – Он шаловливо посмотрел на сестру. Она улыбнулась ему, но несколько натянуто.
– Да, но...
– Чем больше, тем веселее, – сказал Дамон, который становился все радостнее и радостнее. Он, казалось, не замечал, как у него за спиной Шиничи ухмыльнулся, глядя на Мисао, и сказал, пощекотав ее под подбородком:
– Не дуйся, милая! – Его золотые глаза сияли. – Я ни разу не положил глаз на других девушек. Просто, если Дамон говорит, что это будет весело, значит, так оно и будет. – Ухмылка переросла в широкую злорадную улыбку.
– А не может случиться, что кто‑нибудь из них на самом деле сбежит? – сказал Дамон почти равнодушно, всматриваясь в темноту Старого леса.
– Прекрати во мне сомневаться, – огрызнулся китсунэ. – Ты проклят... Ты же вампир. Тебе вообще не положено ошиваться в лесу.
– Лес – моя территория, как и кладбище... – мягко начал Дамон, но Шиничи был серьезно настроен закончить первым.
– Я в лесах живу , – сказал он. – Я управляю кустарниками, деревьями; я захватил с собой несколько... результатов своих экспериментов. Скоро вы их увидите. Так вот, я отвечаю на твой вопрос – нет, никто из них никуда не убежит.
– Я только об этом и спросил, – так же мягко сказал Дамон, довольно долго не отводя взгляда от золотых глаз Шиничи. Потом он пожал плечами, отвернулся и стал рассматривать луну, проглядывавшую за клубами туч на горизонте.
– До начала церемонии еще несколько часов, – сказал у него за спиной Шиничи. – Вряд ли мы опоздаем.
– Опаздывать не стоит, – пробормотал Дамон. – Кэролайн может быть невероятно хорошей копией той девушки с пирсингом, когда кто‑то опаздывает.

Луна стояла высоко в небе, когда Кэролайн на машине своей матери подъехала к главному входу общежития. Она была в вечернем платье, которое выглядело так, словно его нарисовали у нее на теле, раскрасив в ее любимые цвета – бронзовый и зеленый. Шиничи бросил взгляд на Мисао, которая захихикала, прикрыв рот рукой и глядя себе под ноги.
Дамон проводил Кэролайн но ступенькам к парадной двери и сказал:
– Здесь – проход к хорошим местам.
Дальше была легкая неразбериха, когда собравшиеся рассортировывались. Дамон громко и приветливо объяснял Кристин, Тами и Аве:
– Боюсь, что вам троим придется сесть на галерке. То есть на земле. Но если вы будете вести себя хорошо, то в следующий раз я разрешу вам сидеть с нами.
Они последовали за ним, выражая ту или иную степень недовольства, но только Кэролайн выглядела действительно раздосадованной.
– Зачем нам идти в дом? – спросила она. – Я думала, что они будут снаружи.
– Лучшее из безопасных мест, – коротко сказал Дамон. – Сверху самый лучший обзор. Королевская ложа. Пошли.
Близнецы‑лисы и девушка шли за ним, по дороге включая свет в темном здании, пока не оказались на крыше.
– Ну и где они? – спросила Кэролайн, глядя вниз.
– Будут с минуты на минуту, – сказал Шиничи, бросив на нее одновременно озадаченный и недовольный взгляд. В нем читалось: «Что ты о себе возомнила?» Его поэтический фонтан не действовал.
– А Елена? Она тоже будет?
Шиничи пропустил этот вопрос мимо ушей, а Мисао хихикнула. Но Дамон подошел к Кэролайн вплотную и что‑то прошептал ей на ухо.
Глаза Кэролайн загорелись, как у кошки. А улыбка, которой она улыбнулась, была улыбкой кошки, только что запустившей когти в канарейку.

36

Елена сидела на дереве и ждала.
По большому счету, это мало отличалось от того, чем она занималась последние шесть месяцев, проведенных в мире духов, когда большую часть времени ей приходилось смотреть на людей, ждать и снова смотреть. За эти месяцы она так хорошо выучилась быть внимательной и терпеливой, что это поразило бы каждого, кто знал прежнюю бурную Елену.
Разумеется, эта прежняя бурная Елена по‑прежнему жила в ней и периодически пробовала взбунтоваться. Сколько она ни смотрела, в темном здании общежития не происходило ничего. Казалось, двигалась только луна, которая медленно ползла вверх по небосводу.
Она вспомнила, как Дамон сказал ей, что у Шиничи какой‑то пунктик связан со временем 4.44 утра или вечера. Похоже, эта черная магия действовала по какому‑то неведомому ей расписанию.
Как бы то ни было, все это – ради Стефана. Едва в ее голове мелькнула эта мысль, она поняла, что готова прождать хоть несколько дней, если надо. И уж во всяком случае – до утра, когда ни одному из уважающих себя адептов черной магии даже в голову не придет начинать какие‑то там церемонии.
И вот то, чего она ждала, стало происходить прямо у нее под ногами.
Сначала появились фигуры – они неторопливо вышли из Старого леса и пошли по усыпанным гравием дорожкам, ведущим к главному входу в общежитие. Даже на большом расстоянии их было нетрудно опознать. Одним из них был Дамон, в котором было je nе sais quoi что Елена уловила бы, будь он хоть в полукилометре от нее, а кроме того, была его аура, очень хорошая копия его старой ауры – абсолютно непроницаемый и непрошибаемый шар из черного камня. Отличная  имитация. Совершенно не отличить от оригинала...
Как Елена поняла потом, именно в этот момент ее впервые кольнуло нехорошее предчувствие.
Но она была настолько поглощена происходящим, что попросту отмахнулась от него. Тот, у которого аура была темно‑серой с темно‑красными всполохами, – наверное, Шиничи, заключила Елена. А та, у которой аура была того же цвета, что и у одержимых девочек – грязных цветов с оранжевыми зигзагами, – его сестра‑близняшка Мисао.
Вот только эти двое – Шиничи и Мисао держались за руки и иногда даже ласкали друг друга. Елена смогла это разглядеть, когда они подходили к общежитию. Никогда в жизни Елена не видела, чтобы брат с сестрой так себя вели.
И вдобавок Дамон нес какую‑то практически голую девушку, перебросив ее через плечо, и Елена никак не могла понять, кто это.
«Терпение, – сказала себе Елена. – Терпение. Главные действующие лица уже собрались, как Дамон и обещал. А что касается второстепенных...»
Итак. Сначала за Дамоном и его спутниками пошли три маленькие девочки. Елена моментально опознала по ауре Тами Брюс, но двух других она видела в первый раз. Они выбежали из Старого леса, подпрыгивая, подскакивая, резвясь,  и побежали к общежитию. Дамой что‑то сказал им, они развернулись и расселись в огороде миссис Флауэрс, практически под тем местом, где устроилась Елена. Достаточно было одного взгляда на ауру этих странных девочек, чтобы стало понятно – здесь тоже поработала Мисао.
Потом на дорожке появилась очень знакомая машина – она принадлежала матери Кэролайн. Из машины вышла Кэролайн, и Дамон, который успел куда‑то девать свою ношу (этот момент Елена пропустила), повел ее ко входу.
Елена обрадовалась, увидев, что в здании по мере того, как Дамон и трое его спутников поднимаются по нему, зажигается свет. Они дошли до самого верха, оказались на огороженной площадке на крыше и стали смотреть вниз.
Дамон щелкнул пальцами, и на заднем дворе включился свет, словно это было сигналом к началу представления.
И только сейчас Елена увидела актеров – жертв предстоящей церемонии. Они стояли тесной кучкой у дальнего угла дома. Она отчетливо видела их всех – вот Мэтт, вот Мередит, вот Бонни, вот миссис Флауэрс, а вот – неизвестно откуда взявшаяся старая доктор Альперт. Елена не могла попять одного: почему они не сопротивляются более энергично,– разумеется, Бонни визжала и за себя, и за всех остальных, вместе взятых, но в целом они вели себя так, словно их что‑ то толкало против их воли.
Только тогда она обратила внимание на ощерившуюся тьму у них за спинами. Там возвышались какие‑то гигантские тени, но, что это были за тени, Елена разобрать не могла.
И в этот момент Елена поняла, что если она сконцентрируется и перестанет нервничать, то сможет услышать все, что говорят стоящие на крыше. Громче всех звучал резкий голос Мисао.
– Повезло‑повезло! Всех‑всех вернули, – визгливо сказала она и чмокнула брата в щеку, не обращая внимания на его короткий недовольный взгляд.
– Ну конечно, вернули. Я так и говорил, – начал было он, но Мисао заверещала снова:
– С кого будем начинать?
Она поцеловала брата, и он, смягчаясь, погладил ее по волосам.
– Выбирай, – сказал он.
– Нет. Выбери ты, любимый, – жеманно протянула Мисао.
Надо же, какие обаяшки, подумала Елена. Значит, близнецы, да? Ну‑ну.
– Вот с этой маленькой крикуньи, – твердо сказал Шиничи и показал пальцем на Бонни. – Урусай,  детка! Закрой рот! – добавил он, когда Бонни не то вытолкнули, не то выбросили вперед непонятные тени. Теперь Елена могла разглядеть ее получше.
И расслышать, как Бонни душераздирающим голосом умоляла Дамона оставить в покое... всех остальных. 
– Если хочешь, убивай меня, – кричала она, когда ее вытаскивали на освещенное пространство. – А вот доктор Альперт – она очень хорошая и вообще оказалась здесь случайно. И миссис Флауэрс тоже. А Мередит и Мэтт и так уже натерпелись всякого. Пожалуйста! 
Послышались какие‑то крики – видимо, остальные пленники пробовали сопротивляться, но сопротивление было подавлено. Но все эти звуки перекрыл голос Мэтта:
– Тронешь ее хоть одним пальцем, Сальваторе, – и будешь знать: пока я жив, спать ты спокойно не будешь!
У Елены екнуло сердце, когда она услышала голос Мэтта – такой сильный и крепкий. Наконец‑то она его нашла. Но она понятия не имела, как его спасти.
– А теперь мы должны решить, что именно  мы с ними сделаем, – сказала Мисао и захлопала в ладошки, как счастливый ребенок на своем дне рождения.
– Выбор за тобой.
Шиничи погладил сестру по голове и что‑то прошептал ей на ухо. Она повернула голову, поцеловала его в губы и вовсе не торопилась от пего отрываться.
– Так, не поняла. Что вы тут вытворяете? – спросила Кэролайн. «Ну, деликатность никогда не была ее достоинством»,– подумала Елена. Потом Кэролайн придвинулась и схватилась за свободную руку Шиничи.
В первую секунду Елене показалось, что сейчас он швырнет ее с крыши и будет смотреть, как она падает на землю. Но потом он отвернулся, и они с Мисао посмотрели друг на друга.
А потом он рассмеялся.
– Извини, извини, – сказал он. – Быть душой компании тяжкий крест. Итак – чего хотела бы ты, Кэролин... тьфу. Кэролайн.
Кэролайн уставилась на него во все глаза.
– Хочу знать, чего это она в тебя так вцепилась?
– Ну, у нас в Ши‑но‑Ши сестры – драгоценность, – сказал Шиничи. – А кроме того.... Мы с ней долго не виделись. Можно сказать, что разлученные снова встретились.
Но поцелуй, которым он поцеловал ладонь Мисао, вряд ли можно было назвать братским.
– К делу, – коротко сказал он, обращаясь к Кэролайн. – Ты выбираешь, каким будет первый акт фестиваля Высокой Луны! Что мы с ней сделаем?
Кэролайн, явно подражая Мисао, поцеловала Шиничи в щеку, потом в ухо.
– Я здесь в первый раз, – сказала она кокетливо. – Я пока не очень поняла, что именно мне нужно выбрать.
– Глупышка. Выбрать, каким способом мы ее уб... – Шиничи не смог договорить – его крепко обняла и поцеловала сестра.
Кэролайн, которая явно хотела, чтобы выбирать предоставили именно ей, даже если она сама не понимает, что должна выбрать, обиженно сказала:
– Как же я смогу выбрать, если ты мне не объяснил. И кстати, а где Елена? Я нигде ее не вижу! – Она была готова говорить и говорить, но тут к ней подплыл Дамон и стал что‑то шептать ей на ухо. Она улыбнулась, и оба они внимательно посмотрели на сосны, окружающие общежитие.
Тут Елена почувствовала второй укол беспокойства. Но Мисао уже начала говорить, и ей пришлось сосредоточить все свое внимание на ней.
– Отлично! Тогда выбирать буду я.
Мисао, наклонившись, посмотрела через край крыши на стоящих внизу людей. Ее темные глаза расширились. Она оценивала, что можно сделать с пленниками на этой пустынной поляне. Когда же она поднялась и стала туда‑сюда шагать по крыше, то выглядела такой тоненькой, такой изящной, а ее кожа – такой гладкой, а волосы – такими переливчатыми и темными, что даже Елена не могла отвести от нее взгляда.
Потом ее лицо засияло, и она сказала:
– Растянуть ее на алтаре. Ты же прихватил с собой своих полукровок?
Эта фраза была похожа не на вопрос, а на радостное восклицание.
– Результаты экспериментов? Конечно, милая. Я ведь сказал, – ответил Шиничи и добавил, глядя в лес: – Двоих из... кхм... мужчин сюда. И Преданного.
Он щелкнул пальцами. Несколько минут длилась потасовка – людей вокруг Бонни, пытавшихся сопротивляться непонятным теням, били, пинали, бросали на землю, топтали и обездвиживали. А потом существа, которые перед этим еле волочили ноги, шатаясь, выдвинулись вперед. Между ними, схваченная за тонкие руки, висело обмякшее тело Бонни.
Полукровки были наполовину людьми и наполовину деревьями, только без единого листочка. Если их действительно кто‑то вывел искусственно, то это словно бы специально было сделано, чтобы они выглядели как можно нелепее и асимметричнее. У одного, к примеру, была длинная левая рука – корявая, узловатая и достававшая почти до земли; а его толстая и круглая правая рука заканчивалась у пояса.
Они были отвратительны. Их кожа была похожа на хитин насекомых, но только гораздо более бугристая, с дуплами и наростами, а на ветках у них было что‑то очень похожее на кору. Кое‑где они были шершавыми и недоделанными.
Они внушали ужас. То, как были вывернуты их конечности, то, как они передвигались – волоча ноги, подобно обезьянам, то, как их тела венчались дерево‑подобными карикатурами на человеческие лица, окруженные спутанными веточками, торчащими в разные стороны под немыслимыми углами, – все это специально было рассчитано на то, чтобы они выглядели существами из ночных кошмаров.
И они были обнаженными. Никакая одежда не прикрывала зловещее уродство их тел.
А потом Елена поняла, что значит настоящий ужас. Два неуклюжих малаха положили обмякшую Бонни на подобие алтаря, устроенного на свежесрубленном пне, и стали срывать с нее одежду, раздирая ее своими похожими на палочки пальцами, которые отламывались с легким треском даже тогда, когда рвалась ткань. Похоже, их совершенно не волновало, что у них отламываются пальцы, – главным для них было выполнить поставленную задачу.
Потом они взяли обрывки одежды и еще более неуклюже начали привязывать руки и ноги распростертой Бонни к четырем сучковатым столбикам, сделанным из отколовшихся кусков их собственных тел и вбитых в землю вокруг пня четырьмя мощными ударами длиннорукого.
А тем временем откуда‑то издалека, из тени, показался третий человек‑дерево. Елена увидела, что это совершенно явно и очевидно особь мужского пола.
На мгновение Елена испугалась, что Дамон сейчас потеряет самообладание, рассвирепеет, развернется, набросится на обоих лисиц‑оборотней и тем самым выдаст себя. Но, с другой стороны, его чувства к Бонни очевидно переменились с того момента, когда он спас ей жизнь в доме Кэролайн. Он явно чувствовал себя совершенно спокойно, сидя рядом с Шиничи и Мисао – откинувшись, улыбаясь и даже что‑то говоря, отчего те смеялись.
И вдруг что‑то внутри Елены обвалилось. Это был уже не укол беспокойства. Это был панический ужас. Никогда еще Дамон не выглядел настолько естественным, настолько в своей тарелке, настолько довольным, как здесь, вместе с Шиничи и Мисао. Ну не могли же они снова его заразить, внушала она себе. Это не могло  произойти так быстро, да еще так, чтобы она, Елена, ничего не заметила.
«А ты вспомни, какой у него был несчастный вид, когда ты раскрыла ему глаза», – прошептал ее внутренний голос. Безнадежно несчастный. Несчастливо безнадежный. Он мог потянуться к возможности заразиться, как алкоголик тянется к бутылке, желая только одного – забвения. Насколько она знала Дамона, он должен был с радостью опять впустить в себя темноту.
Он не выдержал света, думала она. И теперь он может смеяться, наблюдая за тем, как пытают Бонни.
И что ей теперь остается делать? Теперь, когда Дамон перекинулся на другую сторону, когда он уже не союзник, а враг? Елена стала думать о своей текущей позиции и задрожала от злости и ненависти – да и от страха тоже.
Итак, она одна, и ей предстоит сражаться против трех врагов, которые настолько сильны, насколько вообще можно вообразить, – и их армией уродливых убийц, не знающих, что такое муки совести. Это если забыть о Кэролайн, этой злобной чирлидерше.
И тут, словно для того, чтобы подкрепить страхи насчет призрачности ее шансов, дерево, за которое она цеплялась, казалось, сбросило ее. На секунду Елена подумала, что сейчас она свалится вниз и, крутясь в воздухе и крича, грохнется на землю. Ее точки опоры, за которые она держалась руками и ногами, как будто одновременно исчезли, и она не упала только потому, что снова прильнула к шершавой темной коре, истерично хватаясь за колючие иголки.
«Ты вновь стала человеческим существом, милая девочка, – словно бы говорил ей резкий смолистый аромат. – И ты по горло полна Силой живых мертвецов и колдунов. К чему сопротивляться? Ты проиграла еще до того, как начала борьбу. Не тяни, сдавайся, и тебе будет не так больно».
Если бы это говорил ей кто‑то конкретный,  если бы он вдалбливал ей эти слова, они могли бы зажечь в Елене искру неповиновения – такой уж у нее был характер. Но у нее возникло ощущение, что это – всего лишь овладевшее ею чувство, аура обреченности, понимание того, что ее дело безнадежно, а оружие бесполезно; и это чувство обволокло ее мягко и непреодолимо, словно туман.
Она прислонилась пульсирующей головой к стволу дерева. Никогда еще она не ощущала себя такой слабой, такой беспомощной – да и такой одинокой – с тех пор, как проснулась, став вампиром. Она отчаянно нуждалась в Стефане. Но Стефан уже вступил в драку с этой троицей и проиграл, а значит, она, может быть, никогда больше его не увидит.
Она устало заметила, что на крыше происходило что‑то новое. Дамон смотрел сверху вниз на распростертую на алтаре Бонни, и на его лице читалось недовольство. Побелевшее лицо Бонни было обращено прямо в небо, и взгляд ее был исполнен решимости – она словно бы дала себе слово, что больше не будет ни плакать, ни умолять.
– А что... этиhors d'oeuvres   всегда такие предсказуемые? – спросил Дамон с неподдельной скукой в голосе.
«Ах ты, ублюдок! Значит, ты предал своих друзей для того, чтобы поразвлечься? – подумала Елена. – Ничего, подожди». Но на самом деле она понимала, что без него не сможет осуществить даже первую часть плана – не говоря уж о том, чтобы сражаться с этими китсунэ – лисами‑оборотнями.
– Ты говорил, что в Ши‑но‑Ши я увижу что‑нибудь действительно необычное, – продолжал Дамон. – Вроде загипнотизированных девственниц, которые сами себе наносят увечья...
Елена пропустила его слова мимо ушей. Она сосредоточила всю свою энергию на бешено колотящейся боли в центре груди. Она чувствовала себя так, словно втягивает кровь изо всех, даже самых маленьких капилляров, из самых дальних уголков своего тела, и собирает ее здесь, в середине своего существа.
«Сила человеческого сознания безгранична, – подумала она. – Она так же непонятна и безгранична, как и Вселенная. А человеческая душа...»
Три самых младших одержимых стали отплясывать вокруг распятой Бонни и петь фальшивыми детскими голосками:

Раз, два, три, четыре, пять, 
Пришло время умирать, 
В твой противный мерзкий труп 
Кинут грязью все вокруг. 

«Как мило», – подумала Елена. Она снова настроилась на то, что происходило на крыше. Увиденное ее потрясло. На крыше уже была Мередит, которая двигалась, словно под водой, – в трансе. Елена пропустила, как она туда поднялась, – может, ее перенесли колдовством? Мисао стояла прямо перед Мередит и хихикала. Дамон тоже смеялся – но недоверчиво‑ироническим смехом.
– Значит, я должен поверить, что, если я дам этой девушке ножницы... – говорил он, – она разрежет себе...
– Попробуй и убедись сам, – перебил его Шиничи, делая ленивый жест. Он сидел, прислонившись спиной к башенке посреди крыши, тщетно стараясь вести себя еще ленивее, чем Дамон. – Ты же видел нашу призерку, Изабель. Ты же сам принёс ее сюда – разве она попыталась сказать по дороге хоть слово?
Дамон протянул руку.
– Ножницы, – сказал он, и в его руке оказалась пара изящных маникюрных ножниц. Видимо, пока волшебный ключ Шиничи был у Дамона, магическая зона окружала его и в реальном мире. Он рассмеялся.
– Нет, нормальные ножницы. Садовые. Язык сделан из сильных мышц, а не из бумаги.
Теперь у него в руке лежал огромный секатор – явно не игрушка для детей. Он взвесил его на руке. А потом у Елены замерло сердце. Он поглядел прямо на нее, туда, где она пряталась в кроне дерева, поглядел сразу, не выискивая ее взглядом, – и подмигнул.
Елена могла сделать только одно – в ужасе посмотреть на него.
Он знал, подумала она. Все это время он знал, где я.
Вот о чем он шептал на ухо Кэролайн.
Что‑то не сработало. Крылья Искупления не сработали, думала Елена, и ей казалось, что она падает куда‑то вниз и будет падать вечно. Могла бы догадаться, что никакого толку не будет. Что с Дамоном ни делай, Дамон всегда останется Дамоном. А теперь он хочет, чтобы я выбирала – либо смотрю, как моих лучших подруг пытают и убивают, либо встаю перед ним и говорю, что согласна на его условия.
Что же ей делать?
Он великолепно разыграл эту партию, подумала Елена. Одна заложница наверху, одна – внизу. Даже если Елена каким‑то чудом спустится на землю и попытается спасти Бонни, Мередит погибнет. Бонни привязана к четырем крепким столбам, и ее охраняют люди‑ деревья. Мередит ближе, на крыше, но, для того чтобы спасти ее, Елена должна сначала попасть туда, а потом пройти мимо Мисао, Шиничи, Кэролайн и самого Дамона.
И Елена встала перед выбором. То ли показаться им сразу, то ли сделать это тогда, когда ее вынудят к этому мучения одной из тех, кто стал практически частью ее.
Ей показалось, что она уловила какой‑то слабый телепатический сигнал, когда Дамон, сияя, встал на ноги. И этот сигнал гласил: Это лучшая ночь в моей жизни. 
Ты всегда можешь просто прыгнуть вниз, зашептал подобный туману гипнотический голос смерти. Сама положи конец пути, по которому ты идешь. Все равно он ведет в тупик. И тогда боль исчезнет... так просто.
– Нет, сейчас моя очередь! – выкрикнула Кэролайн, стремительно пройдя мимо близнецов и оказавшись лицом к лицу с Мередит. – Я и в первый раз должна была выбирать сама. Значит, теперь уж точно моя очередь.
Мисао истерически хохотала, но погруженная в транс Мередит уже сделала шаг вперед.
– Конечно, делай что хочешь, – сказал Дамон, но не тронулся с места – он стоял и слушал обращенные к Мередит слова Кэролайн:
– У тебя всегда был язык как у змеи. Почему бы тебе не раздвоить его ради нас – прямо здесь и прямо сейчас? Перед тем как ты порежешь его на кусочки.
Не говоря ни слова, Мередит вытянула руку вперед – как автомат.
По‑прежнему не сводя глаз с Дамона, Елена медленно втянула воздух. Грудь сжимали спазмы – как тогда, когда прилипающая трава опутала ее и не давала дышать. Но ничто происходящее в ее теле не могло остановить Елену.
«Как же мне выбирать? – подумала она. – Бонни и Мередит  – я люблю их обеих».
А больше мне ничего не сделать, осознала она, помертвев. И даже если я... сдамся Дамону, не факт, что он сумеет спасти обеих. Остальные – Шиничи, Мисао, даже Кэролайн – все они хотят крови. А Шиничи управляет не только деревьями, но и практически всем в Старом лесу, в том числе и этими жуткими людьми‑деревьями. Что, если на этот раз Дамон взял на себя слишком много, пообещал то, чего не сможет выполнить? Он хотел заполучить меня – но, добиваясь своей цели, зашел слишком далеко. Я не вижу выхода.
И вдруг она его увидела. Внезапно все встало на свои места и оказалось кристально ясным.
Она поняла.
Елена посмотрела сверху вниз на Бонни, почти в состоянии шока. Бонни тоже посмотрела на нее. На ее маленьком треугольном личике не было никакой надежды на спасение. Бонни смирилась со своей судьбой – мучительной смертью.
Нет,  подумала Елена, не зная, услышит ли ее Бонни.
Верь,  мысленно сказала она.
Нет, не вслепую. Верь в то, что твой разум признает истиной, а твое сердце – верным путем. Я никогда тебя так просто не отдам – и Мередит тоже.
Я верю, подумала Елена, и ее душа содрогнулась от силы этой мысли. Она почувствовала резкий прилив внутренней энергии и поняла: пришло время действовать. Одно‑единственное слово звенело в ее сознании, когда она встала и разжала руки, которыми цеплялась за ствол дерева. Это слово эхом отдавалось в ее разуме, когда она нырнула вниз головой со своей ветки, находящейся в шестидесяти футах над землей.
Верю.

37

Она летела вниз, и в ее сознании проносилось все.
Тот день, когда она впервые увидела Стефана... она была тогда совсем другой. Внешне – ледяной, внутри – сумасшедшей... или наоборот? Она все еще не могла прийти в себя после смерти родителей, которая произошла так давно. Пресыщенная жизнью и отношениями с парнями... принцесса в ледяной башне... желающая только одного – завоевывать, покорять... пока она не увидела его. 
Верю.
А потом мир вампиров... и Дамон. И неистовое безумие, страсть, которая вдруг проснулись в ее душе. Центром притяжения был Стефан, но Дамон был огненным дыханием, на котором держались ее крылья. Как бы далеко она ни зашла, Дамон, казалось, всегда был готов заманить ее чуточку дальше. И она знала, что когда‑нибудь они зайдут слишком далеко... для обоих. Но сейчас ей надо было делать что‑то одно и очень простое.
Верить.
И Мередит, и Бонни, и Мэтт. Она изменила отношения с ними – о да, в этом нет сомнений. Поначалу, даже не понимая, как ей удалось заслужить дружбу таких людей, как эти трое, она не заботилась о том, чтобы обращаться с ними так, как они заслуживали. Но они все равно ее не бросали. И теперь она знала,  как отдать им должное, – надо было просто умереть за них, если это понадобится.
Там, внизу, Бонни следила за ее падением. Следили за ним и с крыши, но именно в глаза Бонни она смотрела, падая; Бонни была изумлена, напугана, не верила своим глазам, была готова завизжать и в то же время понимала, что никакой визг не спасет Елену, которая летит вниз головой навстречу своей смерти.
Бонни, ты должна верить в меня. Я тебя спасу.
Я вспомнила, мак летать.

38

Бонни знала, что сейчас умрет.
Об этом ей было отчетливое предзнаменование; оно явилось за секунду до того, как эти существа – деревья, которые двигались как люди, с жуткими физиономиями и толстыми узловатыми руками, – окружили маленькую группу людей в Старом лесу. Она услышала вой черного пса, охраняющего плотину, обернулась и успела заметить, как он убегал, напуганный светом ее фонарика. Эти собаки были давней частью семейной истории Бонни – когда одна из них выла, это означало, что кто‑нибудь скоро умрет.
Она предположила, что на этот раз «кем‑нибудь» будет она.
Но она не сказала ничего, даже тогда, когда доктор Альперт произнесла: «Силы небесные, что это такое ?» Бонни воспитывала в себе мужество. Мередит и Мэтт были мужественными. Это было у них что‑то встроенное – способность идти дальше, когда любой другой уже давно развернулся бы и дал деру. Просто для обоих интересы группы были важнее собственных интересов. Ну и, естественно, доктор Альперт тоже была смелой, не говоря уж о том, что она была еще и сильной. А миссис Флауэрс, похоже, решила, что несет за эту молодежь личную ответственность.
Бонни ужасно хотела доказать, что и она тоже может быть смелой. Она тренировалась – надо держать голову высоко поднятой, прислушиваться к звукам в кустах и одновременно напрячь экстрасенсорные чувства – вдруг придет какой‑нибудь сигнал от Елены. Напрягать оба этих слуха одновременно было делом непростым. До реальных ушей доносилось множество звуков – из кустов слышались всевозможные хохотки и шепотки, которых оттуда не могло доноситься. Но от Елены не было ни звука, хотя Бонни вновь и вновь звала ее: Елена! Елена! Елена! 
Она все‑таки снова стала человеком, с грустью подумала Бонни. Она не слышит меня и не может вступить со мной в контакт. Ей единственной из всех нас удалось чудесным образом спастись.
Именно тогда перед их группой возник первый человек‑дерево. Это было как в детской страшной сказке: сначала появилось дерево – и вдруг оказалось, что это живое существо, похожий на растение великан; его верхние ветки зашевелились и оказались длинными руками. Все заорали и попытались разбежаться.
Бонни никогда не забудет, как Мэтт и Мередит помогали ей бежать.
Человек‑дерево был не особо проворным. Но, когда они развернулись и побежали, оказалось, что за их спинами стоит такое же существо. И еще но одному – справа и слева. Они были окружены.
А потом их согнали в кучу, как скот, как рабов. Каждого, кто пытался сопротивляться, деревья хлестали и били крепкими, утыканными шипами ветками, а потом, накинув на шеи плети из гибких веток, их потащили. 
Их поймали – но не убили. Их куда‑то вели. Причину, по которой это происходило, было нетрудно представить, – скорей уж Бонни могла вообразить множество таких причин. Оставалось только выбрать из них самую страшную.
Под конец этой насильственной прогулки, которая, казалось, длилась несколько часов, Бонни стала понимать, где находится. Они снова возвращались к общежитию. Точнее сказать, они впервые возвращались к настоящему  общежитию. У дома стояла машина Кэролайн, он снова был освещен сверху донизу, только на этот раз то тут, то там попадались темные окна.
А их ждали похитители.
И вот теперь, наплакавшись и наумолявшись, она снова решила быть смелой.
Когда юноша со странными волосами сказал, что Бонни будет первой, она сразу поняла, что он имеет в виду; она поняла, как именно умрет, – и обнаружила, что в душе ее не осталось ни капли смелости. И все‑таки она сказала себе, что не проронит ни звука.
Ей были видны зловещие фигуры на крыше, и она видела, что Дамон смеялся,  когда люди‑деревья стали срывать с нее одежду. Потом он смеялся,  когда Мередит взяла в руки садовые ножницы. Она больше не будет его ни о чем умолять – тем более что это, похоже, абсолютно бессмысленно.
Она лежала на спине, привязанная за руки и за ноги, беспомощная, а от ее одежды остались только клочки и полосы. Она уже хотела, чтобы ее убили первой, и ей не пришлось смотреть, как Мередит разрезает на кусочки собственный язык.
И в тот момент, когда крик ярости неумолимо поднимался в ней, как змея, ползущая вверх по шесту, она увидела над собой, в ветвях белой сосны, – Елену.

– Крылья Ветра, – прошептала Елена, когда земля стремительно приближалась к ней.
Крылья развернулись мгновенно, откуда‑то изнутри Елены. Они распахнулись футов на сорок и были сделаны из паутины золотого цвета – от темно‑золотого цвета балтийского янтаря у самой спины Елены, до нежного светло‑лимонного у кончиков. Они почти не двигались, почти не подымались и не опускались, но поддерживали ее в воздухе и всякий раз точно знали, куда ей надо полететь.
Не к Бонни. Все будут ждать, что она полетит именно к Бонни. С той высоты, на которой Елена находилась, она вполне могла бы схватить Бонни, но она понятия не имела, как разрезать путы на ее руках и ногах,– и сомневалась, что сумеет снова подняться с земли.
Вместо того чтобы лететь к Бонни, Елена в последний момент повернула к крыше, выхватила из вытянутой руки Мередит садовые ножницы и ухватила прядь длинных, шелковых, черных с пурпурным волос Мисао. Мисао завизжала. А потом...
Именно потом Елена поняла, как остро ей нужно немного веры. До этого она скорее не летела, а скользила по воздуху. Но теперь ей надо было подняться вверх, ей надо было, чтобы крылья заработали... и теперь она – хотя на это совсем не было времени – снова оказалась вместе со Стефаном и почувствовала...
...как в первый раз поцеловала его. Другие девушки, скорее всего, стали бы ждать, пока парень сам проявит инициативу. Другие, но только не Елена. Кроме того, первое время Стефан думал, что поцелуи нужны только для того, чтобы соблазнить жертву...
...первый раз, когда он  поцеловал ее, поняв, что это не имеет никакого отношения к хищникам и жертвам...
А теперь надо было подняться в воздух...
Я знаю, что смогу...
Но Мисао оказалась очень тяжелой, а память Елены стала неуверенной. Огромные золотые крылья затрепетали и замерли в неподвижности. Шиничи взбирался по какой‑то лозе, пытаясь дотянуться до нее, а Дамон сжимал Мередит, чтобы она не двигалась.
Елена поняла, что ее план провалился, и поняла это слишком поздно.
Она была совсем одна, и бороться таким способом было бессмысленно. Слишком много противников.
Она была совсем одна, и ее спину пронзала острая боль, от которой ей хотелось закричать во весь голос. Мисао каким‑то образом специально становилась тяжелее, и через минуту она станет слишком тяжелой, чтобы ее смогли удержать трепещущие крылья Елены.
Она была совсем одна, и ее, как и всякого человека, ждала смерть...
И вдруг, перекрывая мучительную боль, от которой все ее тело было готово покрыться капельками пота, послышался голос Стефана:
– Елена! Падай! Падай вниз, я тебя подхвачу!
Как странно, подумала Елена. Как будто во сне. Его любовь и страх исказили его голос – он звучит как‑то по‑другому. Он стал совсем похож на голос...
– Елена! Я с тобой!
... Дамона.

Опомнившись, Елена посмотрела вниз. Внизу был Дамон – он стоял перед Мередит и смотрел на Елену снизу вверх, широко раскинув руки. Он с ней. 
– Мередит, – продолжал он, – девочка, сейчас не время спать! Твоей подруге нужна твоя помощь! Елене нужна твоя помощь!
Мередит медленно подняла ничего не выражающее лицо вверх. И Елена увидела, как к ней возвращаются жизнь и активность, когда ее взгляд остановился на огромных дрожащих золотых крыльях.
– Елена! – крикнула Мередит, – Я с тобой! Елена!
Откуда она поняла, что надо сказать именно это?
Впрочем, ответ был ясен. Это же Мередит, а Мередит всегда знала, что нужно сказать.
И теперь ее крик подхватил еще один голос – голос Мэтта.
– Елена! – прокричал он, и это прозвучало как заклинание. – Я с тобой, Елена!
А потом послышался низкий голос доктора Альперт:
– Елена! Я с тобой, Елена!
II неожиданно сильный голос миссис Флауэрс:
– Елена! Я с тобой, Елена!
И даже голос злосчастной Бонни:
– Елена! Мы с тобой, Елена!
А где‑то в глубине ее сердца прошептал настоящий Стефан:
– Я с тобой, мой ангел.
– Мы все с тобой, Елена!
Она не выпустила Мисао. Ощущение было такое, как будто в огромные золотые крылья били потоки восходящего воздуха, – по крайней мере крылья подняли ее почти вертикально вверх, так что она едва не утратила власть над собственным телом, – но все‑таки не утратила. Она по‑прежнему смотрела вниз и видела, как слезы, которые катятся у нее из глаз, падают к распростертым рукам Дамона. Елена плохо понимала, почему она плачет. Отчасти от досады на то, что усомнилась в Дамоне.
Потому что Дамон не просто был на ее стороне. Насколько она поняла, он готов был умереть за нее – он играл ради нее со смертью. Он бросился в хитросплетение веток и ползучих растений, некоторые из которых нацеливались на Мередит, а некоторые – на Елену.
На то, чтобы схватить Мисао, потребовался один лишь миг, но Шиничи уже замер в прыжке – он был готов прыгнуть на Елену, он превратился в лисицу, он оскалился, он был готов вырвать ей горло. Эти двое не были обычными лисицами. Шиничи был размером почти с волка – и уж точно не меньше здоровенной собаки – и яростен, как росомаха.
А тем временем вся площадка на крыше покрылась сплошной массой побегов, лоз, усиков, и эта масса поднимала  Шиничи вверх. Елена не понимала, в какую сторону ей уворачиваться. Ей было нужно хоть какое‑ то время, хоть какое‑то свободное пространство, чтобы туда нырнуть.
А Кэролайн делала одно дело – истошно визжала.
И тут Елена увидела, куда она может нырнуть. Это было пустое пространство в сплетении вьющихся растений, и она ринулась туда, подсознательно понимая, что летит поверх перил на крыше, каким‑то чудом не выпуская из рук волосы Мисао. Кстати, лисице‑китсунэ должно было быть по‑настоящему больно, когда она болталась под Еленой взад‑вперед, как маятник.
Успев бросить один‑единственный взгляд через плечо, она увидела Дамона, который по‑прежнему двигался быстрее, чем все, что она когда‑либо видела. Сейчас он держал Мередит и торопливо нес ее через отверстие в растительности, которое вело прямо к двери в башенке на крыше. Едва Мередит ступила туда, как уже оказалась внизу и тут же побежала к алтарю, на котором лежала Бонни, – только для того, чтобы столкнуться с одним из людей‑деревьев. На секунду Дамон посмотрел на Елену, их взгляды встретились, и между ними пробежал какой‑то электрический разряд. От этого взгляда у Елены по всему телу побежали мурашки.
Но ее внимание тут же было отвлечено: визжала Кэролайн, Мисао хлестала кнутом, пытаясь обвить им ноги Елены, и одновременно кричала людям‑деревьям, чтобы они приподняли ее. Елене надо было подняться выше. Она понятия не имела, как управлять этими крыльями из золотой паутины, но они, похоже, ни в чем не запутались и по‑прежнему повиновались каждому ее желанию, словно были при ней с рождения. Труднее всего оказалось не думать о том, как попасть куда‑то, а просто представить себе, что ты уже там находишься.
А люди‑деревья тем временем увеличивались в размерах. Это было зрелище, похожее на детские кошмары о великанах, и поначалу Елене показалось, что это она становится меньше. Но чудовищные создания уже были выше крыши дома, а их верхние ветки, похожие на змей, стегали ее по ногам, пока Мисао хлестала ее кнутом. Джинсы уже были изодраны в клочья. Елена проглотила крик боли.
Я должна  взлететь выше.
Я могу взлететь.
Я должна вас всех спасти.
Я  верю.
И тогда она пулей взмыла вверх, быстрее, чем взлетающая с места колибри, по‑прежнему крепко вцепившись в длинные черные с красным волосы Мисао. А Мисао визжала, и на этот визг эхом откликнулся Шиничи, несмотря на то что сейчас он был занят дракой с Дамоном.
А потом, как и рассчитывали они с Дамоном, как надеялись  они с Дамоном, Мисао приняла свое истинное обличье, и вот Елена уже держала за шкирку крупную, тяжелую, извивающуюся лисицу.
Потом стало труднее – Елене надо было удержать равновесие. Ей приходилось все время помнить, что сзади ее ноша тяжелее: у Мисао было шесть хвостов, поэтому центр тяжести у нее был там, где обычная лисица была бы легче всего.
К этому моменту она уже снова взлетела на свой шесток на дереве и могла оттуда наблюдать, что происходит внизу; люди‑деревья были слишком медлительны, чтобы за ней поспеть. Все шло идеально по плану, за одним исключением – Дамон напрочь забыл, что ему нужно делать. Да, он великолепно обманул Шиничи и Мисао. И саму Елену. Сейчас по плану он должен был спасать ни в чем не повинных людей, случайно оказавшихся рядом, и дать Елене возможность выманить Шиничи.
Но ощущение было такое, что у него внутри что‑то надорвалось. Он методично бил Шиничи в человеческом облике головой об стену, выкрикивая:
– Скотина... урод... где... мой... брат?.. 
– Я... могу прикончить тебя... на месте... – орал в ответ Шиничи, но дыхание его прерывалось. Видимо, Дамон оказался для него не самым легким противником.
:– Давай! – немедленно ответил Дамон. – Тогда она, – он показал пальцем на Елену, стоящую на ветке дереве, – перережет глотку твоей сестре!
Шиничи буквально излучал презрение.
– Хочешь сказать, что девушка с такой  аурой сможет кого‑то убить ? Хочешь, чтобы я тебе поверил?
Рано или поздно в жизни настает момент, когда тебе приходится встать в боевую стойку. Для Елены, лучащейся ратным духом, этот момент настал. Она глубоко вздохнула, мысленно попросила прощения у Вселенной и наклонилась, держа в руках Садовые ножницы. Она изо всех сил сжала пальцы.
Черный лисий хвост с красным кончиком, извиваясь, упал на землю, а Мисао завизжала от боли и злобы. Упав, хвост какое‑то время дергался, словно издыхающая змея, а потом стал прозрачным и растворился.
И тогда Шиничи закричал по‑настоящему:
– Ты соображаешь, что ты натворила, тупая дрянь? Я сейчас поставлю этот дом тебе на голову! Я порву тебя на куски!
– Конечно‑конечно. Но сначала, – Дамон отчетливо выговаривал каждое слово, – придется разобраться со мной.
Елена плохо слышала, что они говорят. Сжатие садовых ножниц далось ей нелегко. В голову моментально полезли мысли о Мередит, которая стояла, держа их в руке, о Бонни, распростертой на алтаре, о Мэтте, который корчился на земле. И о миссис Флауэрс, и о трех маленьких девочках, и об Изабель, и – очень много мыслей – о Стефане.
Но, как и в первый раз, когда она собственными руками пустила кровь другому человеку, у нее появилось странное чувство. Чувство вины. Нет, чувство ответственности.  Ее, задыхающуюся, словно бы обдал ледяной ветер, который отбросил ее волосы и сказал ей прямо в похолодевшее лицо:
Никогда не делай этого без причины. Никогда не делай этого без необходимости. Никогда не делай этого, если есть другой выход.
Елена почувствовала, что она как‑то быстро и внезапно выросла. Вот так, в один миг, не успев даже попрощаться с детством, она стала воином.
– Вы думали, что я не умею драться? – спросила она у собравшихся внизу. – Вы ошибались. Вы думали, что я беспомощна. И это было ошибкой. Я пущу в ход всю свою Силу до последней капли, потому что вы, близнецы, – настоящие чудовища. Нет, хуже, – вы воплощенная гнусность. А если я погибну, то лягу рядом с Онорией Фелл и снова буду охранять Феллс‑Черч.
– Феллс‑Черч сгниет и подохнет, и его будут есть червяки, – раздался голос у нее под самым ухом. Это был густой бас, не имеющий ничего общего с пронзительным голосом Мисао.
Елене не пришлось оборачиваться, чтобы понять, что это говорит белая сосна. Твердая бугристая ветка, покрытая колючими, липкими смолистыми иголками, ударила ее по животу, отчего она потеряла равновесие – и непроизвольно разжала руки. Мисао юркнула и спряталась в пышных, как у рождественского дерева, ветвях.
– Плохие... деревья... попадают... в ад, – кричала Елена, вонзая садовые ножницы в основание ветки, которая попыталась скинуть ее, и налегая на них всем телом. Ветка старалась увернуться, а Елена прокручивала ножницы в раненой темной коре. Она почувствовала облегчение только тогда, когда от ветки откололся и полетел вниз большой кусок, и только длинная полоска смолы осталась на том месте, где он был.
Потом Елена поискала глазами Мисао. Видимо, бегать по дереву оказалось для лисицы не таким легким делом, как та рассчитывала. Елена посмотрела на пучок ее хвостов. Как ни странно, в том месте, где должна была быть рана, не оказалось ни пустого места, ни крови, ни следа.
Интересно, она поэтому не превращается в человека? Из‑за того, что лишилась одного хвоста? Даже если бы она, приняв человеческий облик, оказалась совершенно голой, как рассказывается в историях про оборотней, – все равно ей было бы удобнее спуститься на землю.
Дело в том, что Мисао, похоже, в конце концов выбрала медленный, но верный способ спуститься, – какая‑нибудь ветка принимала на себя вес ее лисьего тела и передавала следующей, растущей внизу. Поэтому сейчас ее и Елену разделяло каких‑то десять футов.
Дело было за малым: требовалось просто сползти по иглам и – то ли с помощью крыльев, то ли как‑нибудь еще – остановить ее. Если ей удастся снова поверить в свои крылья. И если дерево не сбросит ее вниз.
– Ты слишком долго копаешься! – крикнула Елена. Она поползла вниз, сокращая дистанцию – не такую уж большую, если мерить ее размером человеческого тела, – до цели.
Но тут она увидела Бонни.
Миниатюрное тело Бонни по‑прежнему было распростерто на алтаре – белое и на вид холодное. Но теперь ее держали четверо людей‑деревьев – два за руки и два за ноги. Они тянули ее, каждый в свою сторону, с такой силой, что ее тело поднялось в воздух.
Бонни была в сознании, но она не кричала. Она не издавала ни звука, чтобы привлечь к себе внимание, и Елена, ощутив прилив нежности, ужаса и отчаяния одновременно, поняла – вот почему она не поднимала никакого шума перед этим. Она хотела, чтобы главные игроки играли свою игру и не отвлекались на ее спасение.
Люди‑деревья отклонились назад.
Лицо Бонни исказила страшная мука.
Елена должна была  поймать Мисао. Она должна была получить двойной лисий ключ, чтобы освободить Стефана, а рассказать о том, где он спрятан, могли только Мисао и Шиничи. Она подняла глаза и заметила, что небо чуть посветлело с тех пор, как она смотрела на него в последний раз, – оно было уже не кромешно‑черным, а с сероватыми разводами, – но никакой помощи оттуда не предвиделось. Потом она посмотрела вниз. Мисао стала спускаться чуть‑чуть быстрее. Если Елена сейчас ее упустит... Стефан был ее возлюбленным. Но Бонни... Бонни была ее подругой. Подругой детства...
И тут она поняла, что ей делать.
Дамон дрался с Шиничи – вернее, пытался драться.
Вот только Шиничи все время оказывался в сантиметре от того места, куда бил кулак Дамона. А вот кулаки самого Шиничи крепко били прямо в цель, и лицо Дамона уже превратилось в кровавую маску.
– Бей деревом! – визгливо заорала Мисао. Ее манера лепетать по‑детски куда‑то исчезла. – Все мужики придурки,  думаете только о кулаках! 
Шиничи одной рукой выломал деревянную колонну, подпиравшую крышу, продемонстрировав свою подлинную силу. Дамон ослепительно улыбнулся. Елена поняла – он предвкушал то, что сейчас произойдет, и ему было наплевать на то, что щепки могут нанести ему множество мелких ранок.
Именно тогда, в самый разгар, Елена крикнула:
– Дамон! Посмотри вниз! Бонни! 
До этого, казалось, ничто не могло отвлечь Дамона – он решил во что бы то ни стало узнать, где его брат, или убить Шиничи в попытках выяснить это.
Но теперь, к легкому удивлению Елены, Дамон немедленно повернул голову. Он посмотрел вниз.
– Клетку! – крикнул Шиничи. – Сделайте мне клетку.
Со всех сторон потянулись ветки деревьев, они пытались отрезать Шиничи вместе с Дамоном от внешнего мира, изолировать их.
Люди‑деревья отклонились назад еще больше. Бонни больше не могла терпеть – она закричала.
– Видишь? – засмеялся Шиничи. – Все твои друзья будут мучиться перед смертью как она – а то и сильнее. Мы заберем вас всех, одного за другим!
Вот тут‑то Дамон, похоже, окончательно потерял голову. Он стал двигаться как ртуть, как вспышка пламени, как зверь, рефлексы которого были намного быстрее рефлексов Шиничи. В его руке оказался меч – без сомнений, он появился там благодаря волшебному ключу, – и этот меч стал рубить ветки, пытавшиеся запереть его. Потом он оказался в воздухе, во второй раз за этот вечер перелетев через перила крыши.
Но теперь Дамон идеально держал равновесие. Ни о каких переломанных костях и речи быть не могло – он изящно, по‑кошачьи приземлился прямо около Бонни. Его меч описал вокруг Бонни огромную дугу, и все крепкие, похожие на пальцы кончики ветвей, державшие ее, оказались рассеченными.
Через секунду тело Бонни поднялось в воздух – ее держал на руках Дамон, легко соскочивший с грубо вытесанного алтаря и исчезнувший в тени у дома.
Елена выдохнула – до этого она задерживала дыхание – и вернулась к своим делам. Теперь ее сердце билось сильнее и чаще – от радости, от гордости, от благодарности, – когда она скатывалась по колючим, острым как лезвия иглам и словно бы ниоткуда возникла рядом с Мисао. Та попыталась нырнуть в сторону, но опоздала.
Елена крепко схватила лисицу за шкирку. Мисао испустила какую‑то странную лисью жалобу и с такой силой вонзила зубы в руку Елены, что той показалось, будто она сейчас сомкнутся. Елена до крови закусила губу, чтобы не закричать.
Тебя растопчут, и ты умрешь и превратишься в перегной , сказало дерево на ухо Елене. Твой род станет пищей для моей семьи.  Это был голос очень древнего существа, зловещий и очень, очень жуткий.
Ноги Елены среагировали моментально, даже не удосужившись посоветоваться с разумом. Они резко оттолкнулись от ветки, и у нее за спиной снова развернулись золотые крылья, похожие на крылья бабочки. Они не хлопали, а слабо подрагивали, держа ее прямо над алтарем.
Елена приподняла к себе рычащую лисью морду, так что она оказалась на одном уровне с ее лицом, – но не очень близко.
– Где две половинки лисьего ключа? – спросила она. – Отвечай, или я отрежу тебе еще один хвост. Клянусь.  Не обманывай себя – ведь от этого пострадает не только твоя гордость. В этих хвостах скрыта твоя Сила. Что будет, когда у тебя не останется ни одного?
– Стану как все люди – кроме тебя, уродина.
Мисао опять захохотала, и смех был похож на прерывающееся дыхание собаки. Лисьи уши были прижаты к голове.
– Отвечай на вопрос.
– Ты все равно не поймешь моего ответа. Если я скажу тебе, что одна половинка спрятана в инструменте серебряного соловья – ты хоть что‑нибудь поймешь?
– Значит, придется объяснить чуть более внятно.
– Если я скажу тебе, что одна половинка спрятана в танцевальном зале Блодьювед, ты сможешь ее найти? – И она снова оскалилась, часто дыша, делая намеки, которые не означали ничего – или что угодно.
– Таков твой ответ?
– Нет!  – неожиданно взвизгнула Мисао и задрыгала лапами, как собака, которая возит ногами по грязи. Только вместо грязи был живот Елены, которой показалось, что лапы лисицы сейчас продырявят ей внутренности. Она почувствовала, что ее майка рвется.
– Я уже сказала: я с тобой не в игрушки играю! – крикнула Елена. Она подняла лисицу левой рукой, которая уже пыла от усталости. Правой она крепче взяла ножницы.
– Где первая половина ключа? – спросила Елена.
– Поищи сама! Надо всего‑то обшарить весь мир и каждый куст в придачу.
Лиса снова попыталась впиться в горло Елены, и на этот раз ее острые зубы действительно царапнули плоть.
Елена усилием воли заставила себя поднять Мисао еще выше.
– Тебя предупреждали. Не говори потом, что ты не знала или что у тебя есть основания жаловаться.
Она щелкнула ножницами.
Мисао издала визг, который почти растворился в общем шуме. Елена, чувствовала, что устает все больше и больше, сказала:
– Брось наконец прикидываться. Посмотри на землю. Тебе никто ничего не отрезал. Ты просто услышала, как щелкнули ножницы, и стала орать.
Мисао попыталась заехать Елене когтем в глаз, и ей это почти удалось. Ну что ж. Теперь совесть Елены была чиста. Она не собиралась мучить лисицу – она собиралась отобрать у нее Силу. Ножницы залязгали – щелк, щелк, щелк,  Мисао визжала и изрыгала проклятия, но люди‑деревья, стоящие под ними, стали уменьшаться в размерах.
– Где первая половина ключа?
– Если отпустишь меня, я скажу.
Голос Мисао вдруг стал не таким пронзительным.
– Под честное слово? Ты это серьезно?
– Под честное слово. Слово китсунэ.  Пожалуйста! Нельзя отрезать у лисицы ее настоящий хвост! Именно поэтому, когда ты отрезала другие, мне не было больно. Это мои знаки чести. Но мой настоящий хвост – посередине, с белым копчиком, и, если ты отрежешь его, будет и кровь, и след.
Мисао, судя но виду, признала свое поражение и была готова пойти на переговоры.
Елена понимала, что слепо доверять глупо, разум и сердце хором твердили ей, что верить этому существу нельзя. Но ей очень хотелось поверить, очень хотелось надеяться...
Она медленными зигзагами спустилась вниз, так что лисица оказалась у самой земли – искушение разжать пальцы и бросить ее с высоты в шестьдесят футов Елена все‑таки поборола. Потом она сказала:
– Итак. Ты дала слово чести. Я жду ответа.
Шесть человек‑деревьев вокруг ожили и двинулись в их сторону, выставив скрученные жадные пальцы‑ветки.
Но Елена была начеку. Она не отпустила Мисао – просто ослабила хватку. Теперь она снова сжала ее изо всех сил.
Волна Силы вытолкнула ее в воздух, и она взмыла вверх, мимо крыши, мимо разъяренного Шиничи и рыдающей Кэролайн. Потом она встретилась взглядом с Дамоном. Его глаза были полны жаркой, бешеной гордостью за нее. А она была полна жаркой, бешеной страстью.
– Я не ангел, – провозгласила она тем, кто каким‑то образом умудрился этого еще не понять. – Я не ангел и не дух. Я Елена Гилберт, и я побывала на Той Стороне. И сейчас я готова сделать все, что должно быть сделано, в том числе и накостылять кому надо.
Внизу послышались какие‑то возгласы; Елена сначала не поняла, от кого они исходят. Потом она сообразила, что это кричат остальные. Ее друзья. Миссис Флауэрс и доктор Альперт, Мэтт и даже безумная Изабель. Они подбадривали ее – и вдруг оказалось, что она их видит, потому что двор неожиданно залил дневной свет.
«Это я сделала?» – недоуменно подумала Елена и поняла, что непонятно как, но именно она это сделала. Она осветила поляну, на которой стоял дом миссис Флауэрс, в то время как окружающий лес оставался темным.
Может, я могу сделать что‑то большее, подумала она. Превратить Старый лес во что‑то помоложе и не такое злое.
Будь у нее побольше опыта, она никогда не решилась бы на это. Но здесь и сейчас она чувствовала, что может справиться с чем угодно. Она оглядела Старый лес вокруг нее, быстро крикнула: «Крылья Очищения!» – и увидела, как у нее за спиной разворачиваются огромные крылья – свежие, переливчатые, как крылья бабочки, – а потом они становятся больше, а потом еще больше.
Краем уха Елена услышала, что вокруг воцарилась мертвая тишина; девушка была настолько поглощена происходящим, что даже брыкающаяся Мисао не отвлекала ее. Эта тишина что‑то напоминала ей – словно бы самые красивые музыкальные напевы слились в один мощный хор.
А потом из нее вырвалась вспышка Силы – не разрушительной Силы, которую много раз высылал Дамон, а Силы обновления, весны, любви, молодости и очищения. Она видела, что свет разливается во все стороны, что деревья становятся меньше, а между зарослями появляется больше полянок. Исчезли колючки и ползучие растения. А на земле расширяющимися кругами стали появляться цветы всех оттенков – тут кустики нежных фиалок, там мелколепестник, там – дикие розы. Это было так красиво, что у нее защемило сердце.
Мисао зашипела. Елена наконец очнулась и, оглядевшись, обнаружила, что неуклюжие уродливые люди‑деревья исчезли в ясном свете дня, и там, где они стояли, появились заросли щавеля, в котором то тут то там валялись странные засохшие обломки деревьев. Некоторые были едва ли не похожи на людей. Секунду Елена озадаченно рассматривала эту картину и только потом поняла, что еще изменилось. Все настоящие люди тоже куда‑то исчезли.
– Не надо было тебя сюда приводить! – к удивлению Елены, это был голос Мисао. Она обращалась к своему брату. – Из‑за этой девчонки ты все испортил. Шиничи но бака! 
– Сама идиотка! – орал Шиничи.–  Опоре!  Ведешь себя так, как они и добиваются...
– А что мне остается?
– Я слышал, что ты намекала девушке, – зарычал Шиничи. – Так хочешь сохранить свою красоту, что на все остальное тебе плевать, самовлюбленная...
– Это ты мне говоришь? У самого‑то небось все хвосты на месте?
– Потому что я не такой растяпа...
– Это вранье, и ты сам это знаешь, – оборвала его Мисао. – Возьми свои слова назад!
– Ты слишком слабая, чтобы драться! Тебе уже давно надо было удрать отсюда! И не вздумай приходить ко мне с жалобами.
– Ты это мне говоришь? – И Мисао, выскользнув из пальцев Елены, набросилась на Шиничи. Он был неправ. Мисао была отличным бойцом. Через мгновение они превратились в живую зону разрушения, они катались и катались, все время меняя облик. Летели черные и красные клочья шерсти. Из клубка сцепившихся тел доносились обрывки фраз:
– ...ничего все равно не найдут...
– ...по крайней мере обе половинки...
– ...а если и найдут...
– ...какая разница?..
– ...этого парня еще надо найти...
– ...а это весело – смотреть, как они ищут...
Жуткий хриплый хохот Мисао.
– Посмотрим, что они там найдут...
– ...в Ши‑но‑Ши!
Потом они внезапно перестали бороться, и оба приняли человеческий облик. Оба были порядком потрепаны, но Елена понимала: если они вздумают драться снова, она ничем не сможет им помочь.
Но они не стали драться. Шиничи сказал:
– Я разбиваю шарик. Вот здесь, – он повернулся к Дамону и закрыл глаза, – находится твой драгоценный брат. Я вкладываю это знание в твою голову – если ты сумеешь разгадать карту. Но когда ты попадешь туда, ты умрешь. Не говори, что я тебя не предупредил.
Потом он поклонился Елене и сказал:
– Сожалею, но и тебе придется умереть. Впрочем, я увековечил тебя в оде:

Ландыш и цикламены, 
Роза и резеда. 
От улыбки Елены 
Отступила зима. 

Ирис, сирень, и каллы, 
И молодая листва 
Там, где Елена ступала, 
Низко склонилась трава. 

Там, где ее пролегали следы, 
Белые в них вырастали цветы. 

– Я бы предпочла услышать внятные объяснения, где находятся ключи, – сказала Елена Шиничи, понимая, что после этой песни она уже вряд ли чего‑нибудь добьется от Мисао. – Сказать по правде, меня уже тошнит от всей этой белиберды. 
Она почувствовала, что все опять уставились на нее, и поняла, почему. Ее голос, манера держаться, манера говорить – все стало другим. Но ее собственным главным чувством было чувство свободы.
– Вот что мы сделаем, – сказал Шиничи. – Мы не будем забирать половинки ключей. Отыщи их, пользуясь подсказками – или каким‑либо другим способом, если сможешь.
Он подмигнул Елене и отвернулся – для того чтобы оказаться лицом к лицу с бледной, дрожащей Немезидой.
Кэролайн. Чем она занималась последние несколько минут, никто не видел, но, в частности, она плакала, терла глаза и заламывала руки – по крайней мере такое впечатление сложилось у Елены, когда она увидела, что стало с ее макияжем.
– И ты тоже? – сказала она Шиничи. – И ты тоже? 
Шиничи улыбнулся своей вальяжной улыбкой.
– И что я тоже? – Он поднял два пальца в виде буквы V, чтобы показать, что его «тоже» не равно кэролайновскому.
– Ты тоже на нее запал? Песни поешь, даешь ей подсказки, чтобы она отыскала своего Стефана...
– Не такие уж содержательные подсказки, – добродушно сказал Шиничи и снова улыбнулся.
Кэролайн попыталась ударить его, но он поймал ее кулак своей ладонью.
– А теперь ты собрался сваливать? – Она говорила на таких высоких нотах, что почти перешла на визг – не такой высокий, как визг Мисао, напоминавший дребезжание стекла, но тоже вполне внушительный.
– Мы собрались, – он кинул взгляд на мрачную Мисао. – Когда доделаем пару дел. К тебе они не имеют отношения.
Елена напряглась, но Кэролайн снова попыталась его ударить.
– После всего, что ты мне говорил? После всего, что ты говорил? 
Шиничи оглядел ее с ног до головы. По его лицу было ясно, что он видит ее в первый раз. Он был явно озадачен.
– Говорил тебе ? Мы разве разговаривали до сегодняшнего вечера?
Послышалось пронзительное хихиканье. Все повернули головы. Мисао заходилась от смеха, прижав ладони ко рту.
– Я воспользовалась твоей внешностью, – сказала она брату, глядя в землю, словно признавалась в детской шалости. – И твоим голосом. В зеркале, когда давала ей указания. Она как раз страдала из‑за того, что ее бросил какой‑то парень, ну я и сказала ей, что влюбилась в нее и отомщу ее врагам – если она кое‑что для меня сделает.
– Распространит малаха среди маленьких девочек? – угрюмо спросил Дамон.
Мисао снова хихикнула.
– И парочки парней. Я знаю, как это бывает, когда внутри тебя сидит малах. Это совсем не больно. Он просто сидит – и все.
– А у тебя бывало так, что он требовал делать от тебя что‑то, чего ты не хочешь? – строго спросила Елена. Она чувствовала, что ее синие глаза засверкали. – Это , по‑твоему, не больно, Мисао?
– Так это был не ты? – Кэролайн никак не могла оторвать взгляд от Шиничи; она явно с трудом успевала переваривать новости. – Это был не ты? 
Он вздохнул с полуулыбкой.
– Не я. Боюсь, что золотые волосы – вот где моя погибель. Золотые... или ярко‑красные на черном, – торопливо добавил он, бросив взгляд на сестру.
– Так, значит, это была ложь? – сказала Кэролайн, и на секунду гнев на ее лице сменился отчаянием, а потом – грустью. – Ты всего‑навсего очередной поклонник Елены.
– Послушай меня, – резко сказала Елена, – он мне не нужен. Я его терпеть не могу. Единственный мужчина, который меня интересует, – это Стефан.
– Единственный‑единственный? – спросил Дамон, бросив взгляд в сторону Мэтта, который подошел к ним еще во время лисьей свалки, держа на руках Бонни. За ним шли миссис Флауэрс и доктор Альперт.
– Ты понимаешь, о чем я, – сказала Елена Дамону.
Дамон пожал плечами.
– Многие златокудрые девы в конце концов становятся невестами грубых йоменов... – Он затряс головой. – Почему я несу эту ахинею?
Его плотное тело нависло над Шиничи.
– Остаточный эффект... последствия одержимости... – Шиничи помахал в воздухе пальцами, продолжая смотреть на Елену. – Мои мыслительные модели...
Казалось, что сейчас начнется еще одна драка, но потом Дамон улыбнулся и сказал, прищурившись:
– Значит, ты разрешил Мисао делать с городом все, что она пожелает, а сам занимался Еленой и мной.
– И...
– Муттом, – торопливо, как послушная машина, закончил Дамон.
– Я имела в виду – и Стефаном, – сказала Елена, – Нет. Думаю, что Мэтт стал жертвой одной из каверз Мисао и Кэролайн, до того как мы наткнулись на тебя, когда ты уже совсем перестал быть собой.
– Значит, ты думаешь, что можешь просто так взять и уйти? – сказала Кэролайн зловещим, подрагивающим голосом.
– Мы уходим , – ровным голосом ответил Шиничи.
– Кэролайн, подожди, – сказала Елена. – Я могу тебе помочь – Крыльями Очищения.  Тобой управлял и продолжает управлять малах.
– Не нужна мне твоя помощь! Мне нужен муж! 
Гробовая тишина воцарилась на крыше. Далее Мэтт не решился принять на себя удар.
– Или по крайней мере жених, – пробормотала Кэролайн, положив руку на живот. – Тогда родители смирятся с этим. 
– Мы что‑нибудь придумаем, – тихо сказала Елена, а потом добавила твердым голосом: – Верь мне.
– Я не буду верить ни одному твоему слову, хоть ты... – Кэролайн закончила грязным ругательством. Потом она плюнула в сторону Елены. А потом умолкла – то ли потому, что сама так захотела, то ли потому, что так захотел сидящий в ней малах.
– Вернемся к делу, – сказал Шиничи. – Итак, мы оказали вам услугу – дали подсказки о ключах и выдали местонахождение Стефана. Плата за услугу – блокировка маленького отрезка памяти. Скажем, с того момента, как я впервые увидел Дамона, и до текущего момента. Этот отрезок блокируется в сознании Дамона.
Он злорадно улыбнулся.
– Ни в коем случае! – Елена почувствовала, что ее пронизывает панический ужас – волна пошла от сердца и дошла до кончиков пальцев на руках и ногах. – Он стал другим: он вспомнил важные вещи – он изменился. Если ты отберешь у него память...
– ...от этих приятных перемен не останется и следа, – закончил Шиничи. – Будет лучше, если я заберу твою память?
– Да!
– Но ведь Ты единственная слышала подсказки о местонахождении ключей. Вдобавок я не хочу наблюдать за тем, что произойдет, твоими глазами. Я хочу видеть тебя... его  глазами.
Теперь уже сама Елена была готова полезть в драку. Но Дамон, который уже охолонул, сказал:
– Валяй. Забирай, что тебе надо. Только имей в виду: если ты сразу после этого не выметешься из города, я лично отрежу тебе башку этими ножницами.
– Идет.
– Дамон, не надо...
– Ты хочешь вернуть Стефана?
– Не на таких условиях.
– Жаль,– сказал Шиничи. – Ни на каких других условиях сделка не состоится.
– Дамой! Прошу тебя, подумай как следует!
– Я уже все обдумал. В том, что малахи захватили столько жертв, прежде всего виноват я. Я виноват в том, что не разобрался, что происходит с Кэролайн. Мне было наплевать на то, что происходит с людьми, – лишь бы новые посетители этого города не лезли в мои дела. Но кое‑что из того, что я натворил по отношению к тебе, я могу исправить, если найду Стефана. – Он повернул голову к Елене, и на его губах снова появилась прежняя улыбка, означавшая «будь что будет, а мне плевать». – Кстати, это ведь моя обязанность – заботиться о брате.
– Дамон... послушай.
Но Дамон уже смотрел на Шиничи.
– Я согласен, – сказал он. – Поздравляю с выгодным контрактом.

39

– Мы выиграли битву, по еще не войну, – грустно сказала Елена. Кажется, это было на следующий день после их драки с близнецами‑китсунэ. Впрочем, она не была уверена почти ни в чем. Разве что в том, что она жива, что Стефана рядом с ней нет и что Дамон стал точно таким же, как раньше.
– Наверное, потому, что с нами не было моего драгоценного братца, – сказал Дамон, словно бы специально для того, чтобы подтвердить последний пункт. Они ехали в его «феррари» и высматривали «ягуар» Елены – в реальном мире.
Елена пропустила его слова мимо ушей. Точно так же, как она старалась пропускать мимо ушей тихие, но неприятные звуки, которые издавало какое‑то странное устройство, недавно установленное Дамоном в своей машине. Оно было похоже на радио, но таковым не являлось – из него доносились только какие‑то голоса и помехи.
Современная версия спиритической доски? Аудио‑версия, чтобы не надо было мучительно складывать буквы одну за другой?
Елена почувствовала, что ее пробирает дрожь.
– Ты пообещал, что пойдешь со мной и найдешь его. Клянусь... клянусь потусторонним миром.
– Ты уже это говорила, и я тебе верю. Ты не врешь – по крайней мере мне. Теперь ты снова стала человеком, и я умею читать то, что написано у тебя на лице. Сказала «пообещал» – значит, пообещал.
Человеком? Елена задумалась. Действительно человеком? Кто я – с учетом той Силы, которая у меня есть сейчас? Даже Дамон заметил перемены в реальном мире. Вокруг уже не прежний древний полумертвый лес. Сейчас середина лета – а везде цветут весенние цветы. Повсюду жизнь.
– Вдобавок это такая чудесная возможность провести массу времени с тобой наедине, моя Принцесса Тьмы.
«Опять двадцать пять», – уныло подумала Елена. Но если я скажу, что мы вдвоем смеялись, гуляя по поляне, а потом он стоял на коленях и подвигал скамеечку мне под ноги, – Дамон тут же выкинет меня из машины. Я уже сама с трудом верю, что это было на самом деле.
Машина на чем‑то подскочила – насколько это можно было определить с учетом специфики дамоновского стиля вождения.
– Есть! – радостно сказал он, а когда Елена повернулась, готовая вырвать у него руль, чтобы остановить машину, он холодно добавил: – Если кому‑то интересно, это был обрывок шины.  Ты много знаешь черных изогнутых животных толщиной в полдюйма?
Елена промолчала. Да и что можно было ответить на издевки Дамона? Однако в душе она испытала облегчение от того, что Дамон не увлекается тем, чтобы ради забавы переезжать маленьких пушистых зверушек.
Нам предстоит провести вдвоем кучу времени, подумала Елена, а потом вспомнила, что есть еще одна причина, по которой она не может просто сказать Дамону, чтобы он заткнулся и сдох. Шиничи вложил информацию о том, где находится камера Стефана, не в ее голову, а в голову Дамона. Без Дамона ей не обойтись – он должен был отвести ее туда и сражаться с теми, кто держит Стефана под замком.
Впрочем, если он забыл, что у нее есть хоть какая‑то Сила, это отлично. В случае чего может пригодиться.
В этот момент Дамон воскликнул: «Что за черт?» – и, наклонившись, стал крутить настройки не‑радио.
– ...раю. Всем подразделениям. Разыскивается Мэттью Ханикатт, белый мужчина, рост метр восемьдесят, волосы светлые, глаза голубые...
– Что это ? – спросила Елена.
– Полицейское радио. Если ты хочешь по‑настоящему жить в этой огромной свободной стране, лучше для тебя, если ты будешь знать, куда бежать...
– Дамой, не увлекайся рассказами о своей сложной жизни. Я спрашиваю – что там было про Мэтта?
– То, что они, кажется, все‑таки решили его посадить. Прошлой ночью Кэролайн не смогла отомстить. Думаю, она решила взять реванш.
– Значит, мы должны найти его раньше полиции. Если он останется в Феллс‑Черч, может случиться все что угодно.  Но в своей машине ему ехать нельзя, а в эту он не поместится. Что будем делать?
– Сдадим полиции?
– Перестань, пожалуйста. Надо... – начала Елена, но тут на поляне слева от них, словно видение, посланное специально, чтобы одобрить ее план, показался «ягуар».
– Вот на этой  машине мы и поедем, – холодно сказала она Дамону. – В ней, по крайней мере, хватит места. Если захочешь переставить туда свою полицейскую рацию – валяй, только начинай развинчивать ее немедленно.
– Но...
– А я заеду за Мэттом. Если он кого и послушается, то меня. Потом поставим «феррари» в лесу – или, если хочешь, загоним в речку.
– В речку, умоляю. Только в речку.
– Кстати, в речку можем и не успеть. Все‑таки оставим в лесу.

Мэтт уставился на Елену во все глаза.
– Нет. Я не поеду.
Елена включила сияние своих голубых глаз на полную мощность.
– Мэтт, садись в машину. Без разговоров.  Есть такое слово – надо. Отец Кэролайн и судья, который выписал ордер на твой арест, родственники. Мередит сказала: его могут линчевать. Даже Мередит говорит, что тебе следует уехать. Не надо собирать одежду – разберемся с этим по ходу.
– Но... Это ведь все вранье.
– Они сделают так, что все поверят. Кэролайн будет плакать и рыдать. Никогда бы не подумала, что девушка из мести способна на такое, но Кэролайн у нас единственная и неповторимая. Она совсем рехнулась.
– Но...
– Садись в машину, я сказала ! Они будут здесь с минуты на минуту. У тебя побывали, у Мередит побывали. Кстати, а у Бонни ты что делаешь?
Бонни и Мэтт переглянулись.
– Э‑э‑э. Меня попросили посмотреть мамину машину. Она опять сломалась, и...
– Ладно, неважно. Все, поехали со мной! Бонни, что ты делаешь? Звонишь Мередит?
Бонни подпрыгнула.
– Ага.
– Скажи ей, что мы ее любим, целуем и будем скучать. Береги наш город, и... остаемся на связи...
Когда красный «ягуар» рванул с места, Бонни сказала в трубку:
– Ты была права. Унеслись только что. Я не поняла, едет ли с ними Дамон, – его в машине не было.
Секунду она слушала, после чего сказала:
– Да, договорились. До встречи.
Она повесила трубку и приступила к делу.

Дорогой дневник,
Сегодня я ушла из дома.
Не уверена, что фраза «ушла из дома» годится, если тебе уже восемнадцать и у тебя есть своя машина – а главное, когда ты была дома, никто и не подозревал об этом. Поэтому скажу по‑другому: с сегодняшнего дня я в бегах.
Еще один момент, от которого несколько не по себе, заключается в том, что я убежала аж с двумя парнями. Причем ни тот, ни другой не является моим парнем.
Я это написала, но... Я же не могу вот так взять и все забыть. Я помню, какие глаза были у Мэтта там, на поляне, – я не сомневаюсь, что он готовился умереть ради меня. Эти глаза, такие голубые... Уффф! Не понимаю, что со мной происходит.
И Дамон. Сейчас я знаю: за этими каменными стенами, которыми он обложил свою душу, есть живая искра. Она спрятана очень глубоко, но она есть. И если быть честной с собой, он задевает какие‑то струны в глубинах моей души, и я начинаю дрожать – это какая‑то часть моей натуры, которую я сама как следует не понимаю.
Так, Елена. Остановись, пока не поздно! Держись подальше от черной части своей души – тем более что сейчас у тебя есть Сила. Не смей к ней приближаться. Будь ответственной (тем более что у тебя это обычно плохо получается).
Кстати, Мередит рядом не будет, и никто не поможет тебе быть ответственной. И что дальше? Дамон и Мэтт в одной машине? И мы вместе куда‑то едем? Ты можешь это представить? Сегодня было уже поздно, Мэтт был слишком ошарашен, чтобы на что‑то реагировать. А Дамон просто глупо улыбался. Ничего, завтра он вспомнит о том, какой он демоничный, в этом я не сомневаюсь.
Мне до сих пор досадно, что Шиничи вместе с памятью отобрал у Дамона. то, что с ним сделали Крылья Искупления. Но я твердо убеждена, что глубоко внутри Дамона есть маленький участок, помнящий, каким был Дамон, когда мы были вместе. И сейчас Дамон постарается вести себя как можно хуже с единственной целью доказать, что эта память лжива.
В общем, пока ты читаешь это, Дамон (а я не сомневаюсь, что ты обязательно сунешь нос в мой дневник), – я хочу тебе сказать, что был период, когда ты был хорошим – напишу это так: ХОРОШИМ, – и это было прекрасно. Мы с тобой гуляли. Мы даже смеялись вместе – над одними и теми же шутками. А ты... ты был таким вежливым.
Ты сейчас подумал: «Ага‑ага, Елена опять лезет вон из ножи, чтобы превратить меня из грешника в праведника, но я знаю, куда я попаду, и мне плевать на это». Тебе это ничего не напоминает, Дамон? Ты в последнее время ничего такого не говорил? А если не говорил, то откуда я знаю эти слова? Может, допустишь, что на этот раз я говорю правду?
А теперь я выкидываю из головы то, как ты сам себя обесчестил, прочитав личные записи другого человека, которые тебе не предназначались.
Что еще?
Первое: я скучаю по Стефану.
Второе: я плохо подготовилась к поездке. Мы с Мэттом пулей пронеслись по общежитию, он сгреб деньги, которые оставил мне Стефан, я похватала какую‑то одежду из платяного шкафа, не разбираясь что к чему – блузки Бонни, брюки Мередит – и ни одной пристойной ночной рубашки.
Но, кроме всего прочего, я увезла с собой тебя, мой драгоценный друг, подарок, который хранил для меня Стефан. Мне все равно никогда не нравилось впечатывать буквы в файл «дневник». Книги с чистыми страницами вроде тебя – вот мой стиль.
Третье: я скучаю по Стефану. Я так жутко по нему скучаю, что вот сейчас написала, про одежду – и расплакалась. Со стороны может показаться, что я плачу из‑за одежды, потому что я такая практичная пустышка. А иногда мне хочется рыдать в голос.
Четвертое: мне хочется рыдать в голос прямо сейчас. Только вернувшись в Феллс‑Черч, мы узнали, какие ужасы оставили после себя малахи. Кажется, есть еще одна, четвертая, маленькая девочка, которая тоже заражена, как Тами, Кристин и Ава, – точно я этого не знаю, поэтому и сделать ничего не могу. Но у меня есть ощущение, что до конца эту историю с заражением мы еще не знаем.
Пятое: но страшнее всего то, что стряслось в доме Сэйту. Изабель в больнице; везде, где она себя проткнула, жуткие инфекции. Обаа‑сан, как все называют бабушку Изабель, была не мертва, как вначале показалось врачам. Она была в глубоком трансе – и пыталась вступить в контакт с нами.Может ли быть, что это она придала мне какую‑ то часть моей смелости и веры в себя? Этого я уже никогда не узнаю.
А вот в маленькой комнатке был Джим Брюс, и он... Нет, я не могу об этом писать. Он же был капитаном баскетбольной команды! И вот он начал есть себя в буквальном смысле слова. Он съел себе всю левую руку, почти все пальцы на правой руке и губы. И еще он засунул карандаш в ухо и повредил мозг. Врачи говорят (я слышала это от Тайрона Альперта, внука доктора Альперт), что это называется «синдром Леша Нихена» (я правильно написала? Я только слышала это слово, но никогда не видела его написанным), что это болезнь редкая, но среди больных есть точно такие же, как он. Так говорят врачи. Я говорю, что его заставил это сделать малах. Но меня к нему не подпустят, и я не смогу попытаться вытащить его.
Я не знаю даже, жив ли он сейчас. Или уже умер? Его собирались отвезти в какой‑то институт, где занимаются такими запущенными случаями.
Здесь мы проиграли. Я проиграла. Сам‑то Джим Брюс ни в чем не виноват. Он провел ночь с Кэролайн, а потом заразил малахом свою девушку Изабель и свою сестру Тами. Потом Кэролайн и маленькая Тами заразили остальных. Они пытались заразить и Мэтта, только он не дался.
Шестое: судя по тому, что говорил Шиничи, три маленькие девочки, у которых внутри сидели малахи, находились в полной власти Мисао. Сами они говорят, что не помнят ничего о том, как цепляли на себя украшения и вешались на шею чужим людям. Похоже, то время, когда они были заражены, полностью выпало у них из памяти, и сейчас они ведут себя совершенно по‑другому. Милые, спокойные маленькие девочки. Если бы я думала, что Мисао так легко сдает позиции, я была бы уверена, что с ними все будет в порядке.
Но тяжелее всего думать о Кэролайн. Когда‑то она была моей подругой, а сейчас... сейчас ей, кажется, больше, чем когда‑либо, нужна помощь. Дамон сунул нос в ее дневник – она вела дневник, записывая себя на видео, и мы посмотрели, как она разговаривала с зеркалом... и видели, как отражение в зеркале разговаривало с ней. Большую часть времени там было только ее отражение, но иногда – в начале или в конце разговора – вместо него появлялось лицо Шиничи. А он красивый, хотя и слегка экстравагантный. Я понимаю, как Кэролайн могла в него влюбиться и согласиться на то, чтобы стать разносчиком малаха.
Все позади. Последние остатки своей Силы я израсходовала на то, чтобы вытащить малахов из девочек.
Естественно, Кэролайн меня и близко к себе не подпустила.
И еще была та ее мучительная фраза: «Мне нужен муж!» Любая девушка понимает, что это значит. Любая девушка пожалеет девушку, которая это сказала, даже если они и не подруги.
Кэролайн и Тайлер Смоллвуд были любовниками – их отношения прекратились недели две назад. Мередит говорила, что Кэролайн его бросила, и он вместе с Клаусом похитил ее потому, что хотел отомстить. Но если до этого они занимались сексом и не предохранялись (а у Кэролайн на это хватит ума), она, скорее всего, уже знала о своей беременности и подыскивала себе другого парня. А тут‑то и подвернулся Шиничи (это было как раз перед тем, как я... вернулась к жизни). Теперь Кэролайн задалась целью посадить Мэтта. По дурацкому совпадению, она говорила, что все произошло в ту же ночь, когда на Мэтта напал малах, а старик из «Соседской дружины» видел, что Мэтт доехал до дома и отключился прямо за рулем, как будто был пьян или под наркотиками.
А может быть, это и не совпадение. Может быть, и это тоже подстроила Мисао.
Сейчас я буду спать. Я слишком, много думаю. Я слишком много нервничаю. И еще – чуть не забыла – я скучаю по Стефану! Он бы помог справиться с моим беспокойством – мягко и язвительно одновременно.
Я буду спать в машине с запертыми дверями. Парни – под открытым небом. По крайней мере для начала так – они сами на этом настояли. Ну хоть на это согласились.
Сомневаюсь, что Шиничи и Мисао надолго оставят Феллс‑Черч в покое. Яне знаю, отстали они от нас на несколько дней, или недель, или месяцев, но рано или поздно Мисао оправится, и они снова придут к нам.
А это значит, что мы – Дамой, Мэтт и я – теперь беглецы в обоих мирах.
И я понятия не имею, что произойдет завтра.
Елена